Гуманный выстрел в голову

Нет, сюда приходили, когда взор небес было особенно строг, когда нужен был совет тех, кто ушел далеко и не мог вернуться. Вот, как сегодня.

Тени танцевали…

По девять желтых свечей, толщиной в руку взрослого человека, стояло в тяжелых бронзовых светильниках у ног четырех Небесных Царей. Яркие огни освещали святилище, лишь углы они оставляли для теней.

Высокие — в полтора роста человека — статуи стояли у стен химицу-но-тэсу. Бронзовые кинну недвижно трепетали в порывах свежего ветра, ноги застыли в медленном, длящемся многие века танце, яшмовые глаза пристально смотрели на человека, распростертого в центре святилища. Си-Тэнно, Небесные Цари, уже больше двух часов сдерживали орды демонов и призраков, что пытались проскользнуть в химицу-но-тэсу.

Легкий ароматный дым поднимался из широких чаш, стоящих на высоких мраморных подставках по левую руку от каждого из Царей. Дым закручивался в кольца вокруг бронзовых голов, растворяясь и исчезая по рогатыми коронами, украшенными изумрудами и перламутром.

Благовония были приятны Царям. Боги вкушали и наслаждались.

А человек?

Он привстал, оперся на руки и сел на пол, подобрав под себя ноги. Человек оказался мальчиком, что едва год назад взошел на первую ступень своего совершеннолетия. Порезы с полосами засохшей крови пересекали его щеки, а белый плащ не мог скрыть худенькое тело. Глаза мальчика были закрыты.

Перед ним на стене была укреплена деревянная рама, с натянутым на нее белым плотным шелком. Шириной рама — в два локтя, и высотой в три. Рядом, на подставке из красного дерева стояла литая медная тушечница и лежали три кисти разной толщины.

Мальчик, не открывая глаз, осторожно повернулся к раме. Его рука нерешительно застыла над кистями, затем опустилась. Он взял самую широкую кисть, осторожно обмакнул ее в тушечницу и прикоснулся к шелку. Кисть быстро заскользила по ткани, прикасаясь к белому полотну то тут, то там, оставляя после себя влажные черные мазки.

Резкие и твердые движения.

Руки мальчика были намного увереннее, чем он сам. Сейчас он полагался на их память. Он доверял им в том, в чем не мог довериться даже себе. Руки… Он надеялся, что они вспомнят должное и не подведут его.

Несколько сотен ударов сердца, — и картина готова.

Мальчик положил широкую кисть на подставку, склонил голову, будто прислушиваясь к далекому голосу, и осторожно взял самую маленькую кисть.

Семь взмахов руки — и рисунок обрел цельность.

Только сейчас мальчик открыл глаза.

Он взглянул и вздрогнул — с белого шелка не него смотрели родные лица. Строгость господина Титамёри, любовь и нежность госпожи Асэтодзин, и задор Орики смешивались в один изумительный теплый свет, исходящий от картины.