Ябеда

В моём маленьком царстве всё без изменений, и только серебристая балетка — та самая, которую я, как Золушка, обронила в спальне Геры, — аккуратно лежит у порога.

Сомнений не остаётся: это Савицкий нанёс мне ответный визит. Значит, успокоился, пришёл в себя! И сейчас (я судорожно смотрю на часы) наверняка ужинает вместе со всеми.

Не знаю, что на меня находит, но языки пламени пробуждают в душе желание идти напролом: перестать ждать чужой милости и сгибаться под весом людской неприязни, пойти против правил, нарушить запрет Мещерякова и заявиться на ужин.

Стягиваю с себя промокший кусок ткани и не раздумывая надеваю любимые бесформенные джинсы, спортивный топ и цыплячьего цвета футболку оверсайз.

Вот она, я! Именно такая — непутёвая, немодная, некрасивая, совершенно не вписывающаяся в местную жизнь! Но сейчас понимаю: становиться другой не хочу, как и не хочу больше прятаться и исподтишка выуживать по крохам информацию. Зачем, когда можно задать любой вопрос в лоб?

Затягиваю шнурки на кедах и вылетаю из комнаты. На ходу подсушиваю волосы и специально не прячу за ними шрам. Если кому неприятно на него смотреть, пусть отворачивается сам!

На всех парах врываюсь в столовую… и понимаю, что снова проиграла: за столом только мама и отчим, и оба с возмущением сверлят меня взглядом.

— Добрый вечер! — Чёртова смелость опять даёт дёру.

— В этом я уже не уверена, — поджимает губки мама. — Что за вид, Тася?

Повожу плечами, притворяясь, что меня нисколько не задевает реакция матери.

— А что не так? — Набрав в лёгкие побольше кислорода, подхожу к столу. Пускай Савицкого здесь нет и мои вопросы заведомо останутся без ответа, но не убегать же теперь, поджав хвост.

— Сейчас все так ходят, мам!

— Где ходят? — Родительница раздувает ноздри.

— Не надо, Лиза! — вступает в разговор Вадим. Отложив в сторону приборы, он обхватывает мясистой ладонью изящную мамину, а потом обманчиво мягко смотрит на меня. — Ты решила составить нам компанию, Тася?

— Да… — Под пристальным взглядом отчима я немного робею. — Если можно…

— Разумеется. — На одутловатом лице Мещерякова расцветает улыбка. — Присаживайся, Таисия. Лизонька, попроси Наташу накрыть для дочери.

На мгновение мама не меньше моего зависает, недоуменно выискивая на лице мужа признаки нездоровья, но всё же покорно выполняет просьбу и, промокнув губы салфеткой, встаёт и отправляется на поиски кухарки.

— Я могла и сама положить себе поесть… — Неловко ёрзаю на стуле, но вмиг слетевшая с губ Мещерякова улыбка вынуждает меня замолчать.

— Так, значит, просьба матери для тебя пустой звук? — дождавшись, когда мы останемся наедине, начинает он. Его показная учтивость моментально сменяется привычным безразличием.