Игра нипочём

Василий Петрович только дошёл до листка с переводом в руках у не знающего языков академика, когда Шерхан, разнежившийся в приятном человеческом обществе, внезапно вскочил и с глухим ворчанием метнулся в прихожую – только мелькнул чёрный с серебристым подпалом обрубок хвоста. Ещё через секунду раздался звонок в дверь.

– Я открою, – встала Тамара Павловна.

Гость и хозяин дома чокнулись, выпили, крякнули, помотали головами и дружно потянулись к лимону. Коньяк оказался и вправду армянским, на севанской воде.[108]

Лай в исполнении матёрого среднеазиата больше всего напоминал звук морского прибоя. Длинный хрипящий вдох – это откатывается назад разбившаяся в пену волна – и потом глухое грозное «Ух!» нового вала…

– Слышал я, – проговорил Фраерман, – будто озеро Севан осталось после Потопа. Ты что-нибудь об этом встречал?

Лай прекратился, в прихожей щёлкнул замок. «Ну что ты, маленький, ну не надо…» – раздался голос Тамары.

– Насчёт Потопа не знаю, а вот лимоном закусывать – это точно, брат, извращение, – разжевал корочку Наливайко. – Кислота обжигает вкусовые рецепторы. По правилам надо бы яблочком или шоколадом. Горьким. Ещё хорошо…

– Вася, – позвала из прихожей жена.

Шерхан никогда и ни на кого не кидался. Если он не хотел пускать в дом непонравившегося человека, он вставал в дверях, точно неприступная глыба, и не в компетенции Тамары Павловны было его сдвинуть оттуда. Шерхан полагал, что некоторые вопросы должны решать исключительно мужики, и, когда доходило до безопасности, подчинялся только хозяину.

Наливайко вышел в прихожую, посмотрел и понял, что коньяк был несомненно армянским, на севанской воде, а Севан совершенно точно остался после Потопа. На лестничной площадке стоял старший прапорщик Козодоев.

И улыбался ему, точно близкому другу, держа в руках его номера.

– Здравствуйте, Василий Петрович, – проговорил он доброжелательно и отнюдь не теряя достоинства. – Я тут подумал, зачем вам время терять… Вот они в полном порядке, подновлённые и в лаке защитном… Машинка ваша где припаркована?

– Машинка? – вышел из некоторого ступора Наливайко. – Моя? Внизу, у помойки…

– Вот и чудно, – кивнул Козодоев. – Сейчас привинчу, и езжайте себе с Богом. Счастливо."

"Откозырял и потянулся было прикрыть квартирную дверь, но натолкнулся на взгляд Шерхана, отдёрнул руку, повернулся и пошёл по лестнице вниз.

– Ну и поц, – сделал вывод Фраерман. – Даже мне за державу обидно. Вор ворует, сыщик ловит, но такой мент знаете где должен носить нож? В спине…

Они вернулись за стол, и Тамара Павловна поставила на стол чугунок.

– Знаешь, не смешно, – взялся за курочку Наливайко. – Действительно обидно за державу.