Игра в саботаж

— КГБ решило ликвидировать мой бизнес, — горько вздыхал Фима. — Вот точно тебе говорю! Когда теперь еще выпускать будут… Вилами по воде писано! А меня решили прихлопнуть тапкой! Ну, посмотрим, может, все еще наверну.

Наконец вещи были упакованы. На часах было семь вечера. Раздался стук в дверь.

— Это таксист, — Фима пошел открывать. И вдруг послышался страшный грохот, затем — крик. Анатолий не успел ничего понять. Он так и застыл посреди комнаты с нелепо раскинутыми руками.

На него налетели, повалили лицом вниз. Щелкнули наручники.

— Служба госбезопасности! Все арестованы, — крикнул громкий голос. Затем Нуну придавили спину сапогом. — Лежать, сука!

Рывком подняли вверх. Первым из дома выводили Фиму. Он тихо скулил и не мог стереть кровь с разбитой щеки закованными в наручники руками. Улица слабо освещалась уличным фонарем, поэтому Анатолий мог разглядеть, что возле дома припаркованы два милицейских уазика и один легковой автомобиль возле которого стоят двое мужчин в штатском. Один развернулся к дому Фимы спиной, лица другого было не различить в темноте.

Нун вдруг почувствовал страх: на какое-то мгновение ему показалось, что возле дома стоит Печерский. Что этот человек теперь постоянно будет находиться с рядом с ним. Впрочем, на смену страху тут же пришло безразличие. Оно сменило и горечь, и отчаяние, которое все-таки было в первый момент. И даже страх. Ну и пусть Печерский. Какая теперь разница… Это рука судьбы, которая постоянно охотится за ним.

Последнее, что видел Анатолий перед тем, как его запихнули в вонючий милицейский уазик, было темное бархатное небо, усыпанное звездами. Небо со вкусом солоноватого запаха Куяльника. И звезды — мириады, целая россыпь сверкающих сокровищ. Звезды, которые то ли плакали, то ли смеялись над ним.

В тот день на работу Емельянов добрался только к обеду. С утра брали барыгу, за которым он так долго охотился, — слишком долго, по его меркам. В этот раз облава прошла удачно. Барыгу взяли прямо в ЦУМе в момент очередной продажи краденых вещей. Информатор сработал четко — барыга был взят с поличным. Емельянов потирал руки: теперь за продажу краденого ему светил срок гораздо больший, чем за сбыт наркотиков. Опер поздравлял себя изо всех сил!

День был пасмурный, поэтому в коридорах уголовного розыска горели все лампы. И была какая-то несвойственная беготня, суета. Все было не так, как всегда, это прямо витало в воздухе, и Емельянов сразу это почувствовал. Он тормознул одного опера из соседнего отдела:

— Что произошло-то? Чего хипиш?

— Ты разве новость не слышал? С утра тут начальство с ума сходит, — и, понизив голос, произнес: — Жовтый жену застрелил, а потом застрелился сам.

Емельянов застыл. Он не мог говорить.