Институт

Легкая работа, сказал он, – для человека, который умеет держать рот на замке. Я думала возобновить контракт, однако этот вариант представлялся более удачным. Тем более что тот человек сказал, там я буду помогать своей стране куда больше, чем в пустыне. В общем, я согласилась, и меня назначили экономкой. Меня это вполне устроило. Я знала, что происходит в Институте, но поначалу меня и это устраивало, поскольку я понимала, ради чего все делается. Оно было и к лучшему, потому что Институт – как мафия: если вступил, уже не уйдешь. Когда мне стало нечем платить по счетам мужа и я испугалась, что у меня отнимут деньги, собранные для моего мальчика, я попросила работу, которую выполняла в армии.

Миссис Сигсби и мистер Стэкхаус разрешили мне попробовать».

– Работу информатора, – пробормотал Люк."

"«Это оказалось легко, как влезть в пару старых, разношенных туфель. Я проработала в Институте двенадцать лет, но осведомительницей была лишь последние месяцев шестнадцать, и под конец мне стало стыдно за то, чем я занимаюсь. И не только за доносительство. Я была десенсибилизированной в Ираке и в Афганистане, и я оставалась десенсибилизированной в Институте, однако постепенно это сошло, как сходит краска с автомобиля, если ее не подновлять.

Мы имели дело с детьми. С детьми, хотевшими доверять доброму взрослому. Они никого не взрывали. Это их жизнь взорвали. Наверное, я сумела бы и дальше с этим мириться. Если быть честной… а мне уже поздно врать… вероятно, сумела бы. Однако тут я заболела, а потом встретила тебя, Люк. Ты мне помог, но я помогла тебе не поэтому. Во всяком случае, не только поэтому. Главная причина в другом. Я видела, какой ты умный, намного умнее других детей, намного умнее тех, кто тебя похитил. Я знала, что им нет дела до твоего ума, до твоего тонкого чувства юмора, до твоей готовности помочь больной старухе вроде меня, даже если тебе это грозит неприятностями. Для них ты был очередным винтиком в машине, который они используют и выбросят. Как сотни других до тебя. Тысячи, если брать с самого начала».

– Она сумасшедшая? – спросил Джордж Баркетт.

– Тихо! – рявкнул Эшворт. Он подался вперед, перегнувшись через свое объемистое пузо, и, не отрываясь, смотрел на экран.

Морин отпила воды и потерла глубоко запавшие глаза.

Больные глаза. Печальные. Глаза умирающей, подумал Люк, глядящие прямо в лицо вечности.

«Решение все равно было трудным, и не только из-за того, что они могли сделать со мной или с тобой, Люк. Трудным оно было потому, что я знала: если ты выберешься, если тебя не поймают в лесу или на реке и ты найдешь кого-нибудь, кто тебе поверит… если ты преодолеешь все эти «если», то сумеешь вытащить на свет все, что происходило здесь лет пятьдесят-шестьдесят. Обрушить это на их головы».