Интерлюдия смерти

Судя по всему, Скиннер добросовестно и преданно отдавался службе на протяжении всей своей карьеры.

«Интересно, — размышляла Ева, — каково это, вдруг взять и все бросить?» Собственно, Скиннер сам сделал выбор, его отставка в шестьдесят четыре года не была вынужденной. Он мог продолжать работать еще лет десять, мог возглавить полицейский департамент.

Вместо этого он ушел в отставку через почти полвека безупречной службы и использовал свои прошлые заслуги как плацдарм, чтобы баллотироваться в конгресс. Но нескольких десятилетий беспорочной службы на благо общества оказалось недостаточно, чтобы затмить его акудоумные воззрения и узколобость и заручиться поддержкой даже самых замшелых членов консервативной партии. Да и потом, его политическая платформа была крайне зыбкой, его то и дело бросало из одной крайности в другую.

Скиннер был непоколебимым сторонником запрета на свободный оборот оружия, который консерваторы при малейшей возможности пытались объявить неконституционным. И в то же время неустанно отставал восстановление смертной казни, что отпугивало от него либералов всех мастей от умеренных до крайне левых.

Он хотел добиться запрета на легальную, упорядоченную проституцию и отменить все предусмотренные законодательством налоговые и правовые льготы для однополых пар. Он проповедовал святость брака, но только гетеросексуального, и притом выступал против выплаты государственных пособий многодетным неработающим матерям.

Скиннер был убежден, что материнство — так он толковал Евангелие — само по себе уже было достаточным вознаграждением, своего рода Божьим благословением, и не нуждалось в дополнительном материальном поощрении.

Из-за противоречивости его политической платформы и бездарной предвыборной кампании он с треском провалился на выборах. И хотя с лихвой компенсировал политическое фиаско щедрыми гонорарами за лекции, публикации и консультации, Ева была уверена, что он так и не смирился с неудачей.

И все же Ева не могла понять, чем Скиннера мог заинтересовать Рорк.

Ева потерла лоб и, отодвинувшись от стола, встала, чтобы размяться. Может, она преувеличивает? Может, принимает все слишком близко к сердцу, как нечто личное, потому что сам Скиннер обставил дело именно так? А может, Рорк был для Скиннера чем-то вроде символа? Просто воплощение человека, которому удавалось обходить и дурачить систему, служению которой он посвятил всю жизнь?

Она взглянула на миникомпьютер на своем запястье. Может, еще успеет вздремнуть и займется делами на свежую голову, с утра пораньше? Правда, пожалуй, прежде потасует собранные данные, чтобы утром взглянуть на все под другим углом.