Источник счастья

Лицо её вытянулось, она закрыла книгу, отдала ему и спросила:

— Иван Анатольевич, вы служили в КГБ?

— Служил. Но вышел в отставку девять лет назад.

— Очень интересно. А чин у вас какой?

— Полковник.

— До генерала не захотели дослужиться?

— Хотел. Но пришлось уйти. Надо было кормить семью."

"— Она у вас большая?

— Жена, двое сыновей, теперь ещё и внучка, плюс родители, мои и жены, пенсионеры.

— И вы один всех кормите?

— Сейчас уже не один. Старший сын стал неплохо зарабатывать, жене прибавили зарплату. Она преподаватель в педагогическом институте. Но в начале девяностых было очень трудно. А мне как раз предложили хорошую работу.

— Не жалеете?

— Нет.

Она помолчала немного.

— Значит, с Агапкиным Фёдором Фёдоровичем вы коллеги?

Поезд остановился. Зубов взял у Сони чемодан и спокойно произнёс:

— Агапкин? Не тот ли старец, о котором рассказывал Борис Иванович Мельник?

— Он самый, — кивнула Соня и больше не задала ни одного вопроса.

Когда вышли на платформу, она поёжилась.

— Да, здесь правда холодней, чем в Гамбурге.

— Я предупреждал. Наденьте капюшон. Ну что, сразу едем в лабораторию или всё-таки сначала в гостиницу?

— А можно в лабораторию?

— Неужели так не терпится посмотреть?

— Мгм.

— Хорошо. Только завезём ваш чемодан и мою сумку. Тут все близко. Остров совсем маленький.

— Да, я знаю.

Они доехали на такси за десять минут. Сидя с ней рядом на заднем сиденье, Зубов чувствовал, как она напряглась.

— Софья Дмитриевна, не хотите всё-таки отдохнуть немного?

— Я вовсе не устала.

На неё было жалко смотреть. Они вошли в уютный гостиничный холл. Соня вдруг застыла, испуганно огляделась. Она едва сдерживала слёзы. Зубов усадил её в кресло, быстро заполнил карточки на ресепшене. Когда он вернулся к ней, ему показалось, она сейчас грохнется в обморок.

— С вами всё в порядке?

— Да.

— Хорошо. Значит, заносим вещи и сразу спускаемся.

Она кивнула и пошла вслед за портье, который взял её чемодан.

«Я должен все рассказать ей, — думал Зубов, — сегодня, сейчас. Тянуть дальше некуда. Только не знаю, с чего начать».

Москва, 1917Федор очнулся оттого, что его осторожно, ласково, хлопали по щекам.

— Все, все, Дисипль, — повторял шофёр, — открывайте глаза, ну, Дисипль, я же знаю, вы меня слышите.

— Да, — выдохнул он.

— У вас жар. Я отведу вас наверх, вы ляжете в постель.

— Нельзя. Вдруг тиф? Там младенец. Нельзя.

— Пожалуй, вы правы. Что же с вами делать?

— На Пречистенку, в лазарет везите. Там доктор Потапенко или Маслов, кто-нибудь…

Федору трудно было говорить, у него стучали зубы, мышцы по-прежнему сводило тугой судорогой. Но голова теперь стала ясной, несмотря на страшную боль.

«Я жив. Зачем? Что меня остановило? Страх? Инстинкт самосохранения? Но ведь стреляются люди, и каждому страшно в последний момент.