История нового имени

К моему изумлению, издательство взяло на себя все мои расходы, включая питание и железнодорожные билеты. Джина сказала, чтобы я составила список своих трат, и мне их оплатят, а потом попросила передать привет Аделе. «Мы с ней недавно разговаривали по телефону, – добавила она. – Она о вас очень высокого мнения».

На следующий день я уехала в Пизу: мне не терпелось обнять Пьетро. В поезде я внимательно изучила замечания редактора и с большим удовольствием смогла посмотреть на свою книгу глазами тех, кому она понравилась и кто старался сделать ее еще лучше. В Пизу я приехала в приподнятом настроении. Жених договорился, что я переночую у преподавательницы греческого языка – пожилой синьоры, с которой я тоже была знакома. Вечером он пригласил меня на ужин и, к моему удивлению, принес с собой отпечатанный на машинке экземпляр моей рукописи. Он тоже ее прочитал, и у него тоже были некоторые замечания, которые мы подробно обсудили. Они свидетельствовали о свойственной ему дотошности и в основном касались употребления слов.

– Спасибо, я подумаю, – сказала я.

После ужина мы пошли прогуляться и забрели на пустырь. Мы долго тискались на холодном ветру, стесненные толстыми пальто и шерстяными свитерами, после чего Пьетро сказал, что мне надо доработать сцену на пляже, когда главная героиня теряет невинность.

– Это важный эпизод, – смущенно заметила я.

– Ты же сама говорила, что писала небрежно.

– В издательстве про это ничего не сказали.

– Еще скажут.

Его слова меня расстроили; я пообещала подумать и на следующий день вернулась в Неаполь. Если этот эпизод произвел такое впечатление на Пьетро – образованного молодого человека, написавшего исследование на тему вакхических ритуалов, – что же скажут мои мать с отцом, братья, сестра и весь наш квартал? В поезде я с остервенением набросилась на рукопись, разбирая замечания редактора и Пьетро, и максимально сократила эпизод. Мне хотелось, чтобы книга получилась хорошей и всем понравилась. Я говорила себе, что, скорее всего, больше никогда не напишу ни строчки.

122

Дома меня ждали дурные вести. Мать, уверенная в своем праве в мое отсутствие вскрывать мою почту, распечатала адресованную мне бандероль из Потенцы. В ней лежали мои школьные тетради и письмо сестры учительницы Оливьеро. Она писала, что синьора Оливьеро тихо скончалась двадцать дней назад. В последнее время она часто меня вспоминала и попросила сестру переслать мне тетради, которые синьора Оливьеро хранила все эти годы. Меня очень тронула реакция моей сестры Элизы, которая расплакалась и долго не могла успокоиться. Мать разозлилась, накричала на нее, а потом нарочно громко, чтобы я слышала, сказала: «Эта дурища всегда считала, что любит Лену больше родной матери».