Измена. Тонкая грань

Моё доверие так наверняка. Да и дети, квартира и машина наши общие, и мои тоже. Отойди, мне нужно обработать руку! – ткнула я в лицо мужа замотанной ладонью.

Кровавое пятно на полотенце увеличивалось, и при виде его Герман сразу сдулся, моргнул, будто переключаясь, и сделал шаг в сторону, пропуская меня.

Порез небольшой, но неудобный. Я промыла его перекисью и с помощью мужа заклеила. Но он всё равно продолжал немного кровить при движении. Поэтому на ночь замотала ладонь, обездвиживая.

Пока возились, Герман громко сопел, но молчал. Помогал по возможности.

Спасибо, что молча! Затем, также сопя, потопал за мной следом в спальню. Опустив голову и напрягая плечи.

– Нет, Гер! Ты спишь в гостиной! – остановила его на пороге.

– Но я хочу с тобой! Ты моя жена, и я хочу тебя! – решительно мотнув головой, сказал муж, понижая голос до бархатистых тонов и укладывая ладонь мне на спину. Батюшки! Похоже, это меня здесь соблазняют. На скорую руку. Неуместно и неловко. Напролом и отчаянно. Как в омут, кидаясь головой. Борясь с собой.

Ужас какой. Едким комом перехватило горло."

"– Кроме того, что мне больно, – я помахала перед носом мужа замотанной рукой, – ещё мне не хватало унижения, когда ты ошибёшься и назовёшь меня в постели чужим именем.

Нет, Герман! – и я закрыла перед ним дверь, защёлкивая щеколду.

В груди обжигающе кипела обида. В чёрной лаве булькало страшное, тёмное. Как никогда, я понимала теперь отчаявшихся женщин, проклинающих в сердцах предавших их мужчин.

Но я не в отчаянии! Мне просто очень больно! Рана свежая. Нужно подождать, но не копить в себе злобу. Я что-нибудь придумаю.

Завтра. Позднее. Потом.

Наутро ладонь ещё кровила, и я решила днём забежать в травмпункт. Пусть глянут. Не хватало ещё с этой стороны проблем!

Янку подняла пораньше и, показывая свою пораненную лапку, попросила одеться самой. И, пока договаривалась с дочерью, услышала через открытую дверь разговор Германа с сыном.

Кирилл хвастался умением передвигаться на костылях, а Герман выговаривал ему. Дескать, был бы ты внимательнее, то не нужны были бы костыли. И таким он говорил высокомерным тоном, так раздражён был вниманием сына, что тёмное чувство, которое немного улеглось в моей душе за ночь, вскипало стремительно.

Молодец, отец года, можно сказать!

– Герман! – позвала я отвлекая.

А когда он, недовольный и раздражённый, заглянул в комнату, попросила, возможно, более резко, чем хотела:

– Помоги одеться дочери. У меня порезана ладонь, – и вышла из комнаты. К себе. Подальше от всех.

Ещё при детях начать ругаться… Вообще дно.

Когда взведённый муж и обиженная дочь топтались в коридоре, обуваясь, я вышла их проводить.