Кануны

Они нюхали табак, разбирали позавчерашний праздник и дело с Акиидиновым жеребцом. Оводы летали над ними вгустую.

— Дак оне нас не кушают, — как бы оправдываясь, сказал Жук. — Мы уж для их вроде и нескусны, вон пусть молодяжку едят.

Дедко Никита рассказал про молодяжку. И старик Жук, и дед Клюшин поддержали Никиту.

— Делать, ребятушки, нечего, надо поучить Сельку.

— Пороть, один выход.

— Его не пороть надо! — подошел дед Новожил. — Ему, дьяволенку, надо всю кожу батогами спустить!

— Вот что, ребятушки, — дождался своей очереди сказать дедко Клюшин. — А нам бы к председателю сходить, к Микуленку-то.

— Оно верно."

"— Скажем, так и так. Нет больше никакой силы-возможности, разреши фулигана выпороть.

— Конечно, надо бы доложиться-то. Оно бы ненадежнее.

Микулина по случаю праздника дома не оказалось, нашли его за домом Кеши Фотиева. Он играл в рюхи с другими холостяками. Тут же был и виновник события.

— Доброго здоровьица, — отвлекая внимание, громко поздоровался Жук, — честной компание!

Дед Никита, якобы невзначай, отозвал Микулина в сторону. Тот был под хмельком и с одноразки не понял, что от него требуется.

— Мы, значит, Миколай Миколаевич, это, — объяснял старик Новожил, — просим.

— Разреши поучить.

— Да кого? — Микулин все еще не мог усечь, в чем дело.

— Сельку. Который раз безобразит.

Микулин расхохотался.

— Да вы что, старики! Он ведь у нас актив.

— Вот ты и поучи. Ты по своей линее, по активной, а мы по своей.

— А мне-то что! — Микулин махнул рукой. — Учите, шут с вами. Да вам его все одно не изловить, он как заяц ускачет.

— Сымаем.

Микулин убежал, пришла его очередь выбивать «пушку». Селька ничего не заметил. Старики по одному подались к сопроновскому подворью.

Отец Сельки Павло Сопронов второй год сидел дома, совсем обезножел. Ноги отнялись у него, может, от простуды, может, от спинного ранения, полученного во время Брусиловского прорыва. Кроме сыновей, Игнахи и Сельки, у него имелась еще старшая замужняя дочь Агнейка. В последний приезд Игнаха привез откуда-то из-под Вологды жену Зою — черноватую, костлявую и ругливую бабенку. Игнаху выбрали тогда секретарем ячейки. Он с женой отделился от семейства в старую косую зимовку. Тут они и жили вдвоем, пока Игнаху не сняли с секретарей.

Он разобиделся, оставил Зою дома и уехал куда-то на заработки, ходили слухи, что сейчас он десятником в лесопункте, но точно никто ничего не знал. Совсем обезноженному Павлу жилось худо: его кормили по очереди. Селька таскал его на закорках то в зимовку к невестке, то обратно к себе в передок. Поскольку родных детей было двое, а невестка одна, то решено было, что отец будет жить два дня у себя, а третий день у невестки, потом опять два дня у себя и опять день у Зои. Зоя хоть и ругалась, но все же кормила свекра.