Кануны

— Лавку-то занял, и посидеть негде.

— А у Носопыря-то какое лекарство, может, подойдет?

Николай Иванович охал, лежа на лавке, когда присеменила на помочи Таня. Она сразу приступила к делу. Николая Ивановича повернули на брюхо, закатали рубаху. Шмыгая носом, Таня подсела к попу, зашептала что-то:

— Хосподи, благослови и спаси, хрис…

Она взяла в щепоть кожу на пояснице попа, оттянула, разгладила, оттянула еще, подсекла другой рукой и каким-то быстрым ловким движением крепко завернула. Поп охнул, в пояснице у него что-то хрустнуло.

— Вставай, батюшка, благословясь!

Николай Иванович, не веря в свое излечение, все еще лежал.

— Николай Иванович, пгги остывают.

Отец Николай облегченно поднялся, все начали хвалить Таню. Между тем запахло мясными щами, Евграф принес насадку пива, распечатал пару посудин. Иван Никитич встал, все затихли.

— За работу вам, люди добрые, спасибо, дай всем бог здоровья. Спасибо! Честь и место! — Он трижды поклонился, приглашая народ за стол, поклонился и Евграф, и Марья, и Аксинья. Люди, крестясь, заусаживались. Из пяти деревянных блюд в нос шибало горячими щами, за каждым блюдом оказалось по семь-восемь человек.

Акиндин Судейкин пересел сам, подмигнул кому-то, сделали небольшое перемещение, и Таня оказалась рядом с Носопырем. Не все сразу заметили это: уж очень вкусны были щи, а голод велик. Марья с Аксиньей не успевали доливать. Ложки стучали друг о дружку, люди прикрякивали. Последний раз бабы добавили в блюда и высыпали туда же крошеную говядину. После щей они подали горячий саламат: пареную овсяную крупу, щедро сдобренную топленым коровьим маслом. Но многие уже насытились и отодвинули ложки. В Жучковой компании хлебал один он: Нечаев, Новожилов и Володя Зырин уже сворачивали цигарки. Жучок старательно дохлебал саламат и хлебным мякишем начисто зачистил остатки. Он подал блюдо Николаю Ивановичу.

— На-ко, батюшка, дохлебай. Больно скусно.

Отец Николай, не заметив подвоха, взял блюдо.

— Ах ты, Жучок, едрена-мать… — Он бросился к обидчику через стол, но тот увернулся от преследования. — Ах ты бес криворотой, да я тебя.

— Остепенись, батюшка, еще кисель есть, — подал голос Акиндин, все зашумели.

— Я ему, бесу, саламат вытряхну, ей-богу!

— Не связывайся лучше!

— Нет, а слабо!"

"— Ничего тебе, Николай Иванович, с Брусковым не сделать.

— Оборет, это уж как пить дать!

— А где Судейкин-то?

— Да, да, ну-ко, Акиндин, спой, чего навыдумывал-то севодни.

— Я к осине-то подъехал, гляжу — директива…

— Спой, Акиндин, послушаем.

Акиндин вылез из-за стола, ушел курить к порогу. Кисель с молоком хлебали уже всего человек десять, все давно были сыты.

— Царю да киселю места хватит, — приговаривал Кеша, хлебая на пару с отцом Николаем.

Евграф подошел к Акиндину Судейкину.