Каторжник

Несколько человек на этапе схватило «лихоманку» — кашляли так, что легкие выворачивало, горели в жару. Одного бедолагу, совсем молодого паренька, осужденного за конокрадство, так и не довезли до этапа — тихо угас на телеге для больных. А на этапе Руковишников вместе с комендантом этапа ругались, что придется составлять бумагу, и сетовали, что доктора тут нет, на которого можно было бы спихнуть это дело.

Дорога превратилась в сплошное месиво из грязи и талого снега. Мы брели по колено в хлюпающей жиже, проклиная все на свете. И тут случился конфуз с Софроном Чурисенком. Он, гордо щеголявший своими новыми сапогами за целый рубль, угодил одной ногой в особо глубокую яму с грязью. Рванулся вперед, чтобы не упасть, и вылетел из ямы… но уже без сапога! Новенький, еще почти не ношеный сапог остался там, в вязкой трясине.

— Ой, батюшки! Сапог! Мой сапог! — запричитал Софрон, пытаясь на одной ноге допрыгнуть обратно к яме. Народ вокруг загоготал, несмотря на усталость. Картина была и правда комичная: Чурисенок скачет на одной ноге, а из грязи сиротливо торчит голенище его сокровища.

— Тащи его, дурень! — крикнул Фомич. Софрон попытался ухватить сапог, но лишь глубже увяз сам. Конвоир недовольно рявкнул, поторапливая. В итоге сапог так и остался в той яме — вытащить его быстро не представлялось возможным, а ждать никто не собирался. Даже я попытался, но чертов сапог лишь глубже уходил в грязь, будто его засасывала трясина.

Остаток пути до следующего привала Чурисенок ковылял босой на одну ногу, обмотав ее какой-то тряпицей, с самым несчастным видом на свете, то и дело спотыкаясь и вызывая новую волну смешков и сочувственных вздохов.

А как только дорога немного подсохла, к маю месяцу нас одолела новая напасть — мошка. Вот это был сущий ад, почище любой работы у домны! Мелкая, злющая, она лезла повсюду: в глаза, в нос, в уши, в рот, забивалась под воротник, под штанины. Тучи этой дряни вились над колонной, не давая ни секунды покоя. А руки-то у большинства скованы! Попробуй отмахнись! Изгалялись мы по-всякому: ломали ветки подлиннее, чтобы хоть как-то обмахивать лицо, держа руки на уровне пояса.

Фомич где-то раздобыл дегтя и предложил намазаться им для отпугивания — мол, верное средство. Намазались. Вонища стояла такая, что конвоиры шарахались, а мошка, кажется, только обрадовалась — липла к этому дегтю еще сильнее! Ходили мы все черные, блестящие и покусанные, как черти. Сам Фомич, глядя на результат своего «изобретения», только крякал и чесался, вызывая хохот даже у самых угрюмых каторжан. К концу дня у всех распухли лица, губы стали толстые, как вареники, кожа горела и зудела нестерпимо.