Развод. Дракон, мы (не) твои

Как я могла подумать иначе хоть на секунду?

Как могла поверить в тень заботы в его глазах утром, в эту дурацкую шубу?

Я ему не нужна. Никогда не была нужна по-настоящему. Важен только наследник. Преемник. Гарантия.

Его следующие слова подтверждают мои самые страшные догадки.

— Король эльфов, Элрондель, очень консервативен, — продолжает Рейнольд, его тон становится отстранённым. Он говорит о политике, о войне, о сделке. — Так вот, он отказался прислать на помощь войска снежных эльфов, когда тьма только начинала подниматься. Мы давно могли запечатать её источники, Мия. Ещё до того, как она добралась до Западных земель. До лазарета. До Конора, — он делает паузу, и в его глазах вспыхивает что-то похожее на ярость. — Но этому упрямому эльфу нужны гарантии. Гарантии стабильности. Гарантии преемственности власти. Понимаешь?

Он смотрит прямо на меня. Его золотистые глаза горят не любовью, не раскаянием, а холодным триумфом стратега, держащего козырь в рукаве.

— Теперь у меня есть сын, Мия. Наследник. Преемник. Живая гарантия того, что Западные земли не погрузятся в хаос и не пойдут на Север войной. Элрондель не сможет отказать. Я собираюсь заключить с ним союз, чтобы, наконец, избавить наши земли от нашествия Тёмных тварей. Навсегда.

Ну надо же, как всё удачно сложилось!

Его сын болен? Идеально! Повод подобраться к эльфам.

Его сын нуждается в исцелении? Замечательно! Способ выторговать военную помощь.

Его бывшая жена? Просто средство доставки ценного груза, инструмент для укрепления его власти.

Мы просто пешки в его великой игре. Всё ради «наших» земель. Его земель. Его власти.

Всё, что так долго копилось внутри — страх, усталость, горечь, обида, материнская ярость — сливается в один белый, ослепляющий взрыв. Я перестаю думать. Перестаю бояться. Перестаю помнить, где нахожусь.

— Рейнольд... — мой голос звучит непривычно глухо от сдерживаемых эмоций, — Это всё так низко! Ты просто используешь нас! Ты используешь своего больного сына! Ты... ты чудовище!

Я задыхаюсь. Слёзы гнева и унижения катятся по щекам, тут же застывая на морозе. Конор в ужасе прижимается ко мне, его глаза, огромные и испуганные, мечутся между мной и отцом. Рейнольд стоит неподвижно. Его лицо словно окаменело. Только в глубине золотистых глаз бушует гнев. Ярость? Шок? Или... удовлетворение, что карты наконец раскрыты?

Он не отрицает. Не оправдывается. Он просто смотрит на меня, как на бунтующую рабыню, которая наконец-то осмелилась сказать правду в лицо.

47

Между нами повисает тягостное молчание. Рейнольд первым нарушает его. Он не кричит, не вспыхивает ответной яростью. Вместо этого он медленно, с непривычной для его могучей фигуры осторожностью, опускается на корточки, чтобы быть на одном уровне с Конором.