След пираньи

– Медведи стаями не ходят.

– Я в кино видела…

– Про Сибирь, поди?

– Ага.

– Ну, по Сибири ты теперь сама гуляешь, так что имеешь полную возможность сравнивать, – сделал Мазур широкий жест рукой, словно вокруг простирались его собственные владения. – Если тебе дома поверят, штампы – вещь живучая…

Она еще что-то говорила, Мазур порой отвечал невпопад. Мысли были заняты предстоящей переправой, о чем он напарнице пока не сообщал. Если они и дальше пойдут в том же темпе, еще задолго до темноты выйдут к Кигину – а это уже не Таймунчи, это гораздо серьезнее, и пошире, и течение посильнее.

Никуда не денешься, придется переправляться. Хорошо еще, потом уже не встретится на пути больших рек – так, мелкота… Поневоле начинаешь уважать первопроходцев – они точно так же топали на своих двоих, но одежда была не в пример хуже, на пути частенько попадались воинственные племена, как в первобытные времена, придерживавшиеся убеждения, что любого путника следует на всякий случай незамедлительно пристукнуть. А оружие у казаков было такое, что нынешнему диверсанту попади оно в руки, тот от тоски повесился бы на первом суку – неподъемные фитильные уроды, которых приходилось готовить к стрельбе едва ли не дольше, чем современную баллистическую ракету, за это время любой местный абориген успевал выпустить пару дюжин стрел. В такую погоду, должно быть, пищали оказывались и вовсе бесполезными – в момент отсыреет порох на полке, погаснет фитиль…

Они, наконец, достигли высоченных сопок, остроконечных и высоких, словно исполинские индейские вигвамы, – это поэтическое сравнение пришло в голову Джен. Мазур посоветовал ей написать поэму и издать на средства ФБР.

Сам он, не ощущая ни малейшего поэтического вдохновения, все внимательнее оглядывал окрестности – начинало казаться, что они угодили на чью-то тропу, в свое время обозначенную самым тщательным образом. Все чаще он видел на стволах почерневшие, но определенно время от времени подновлявшиеся затесы. Дважды на обрубленных сучьях, высоко от земли, обнаруживались отбеленные временем и дождями черепа каких-то мелких копытных – то ли самок-олених, то ли кабарожек. Джен то и дело обращала к нему вопрошающий взгляд. Он лишь молча пожимал плечами. Всех таежных загадок не знают и те, кто проводит жизнь в чащобах…

Третий череп первой заметила она. Череп когда-то принадлежал оленю-быку, пребывавшему, надо полагать, в расцвете лет, – на каждом роге Мазур насчитал по шесть отростков. Он белел в развилке толстого кедра, и повреждений на нем Мазур не усмотрел. Случается, быки, схватившись из-за самки, ухитряются запутаться рогами в сучьях, да так и погибают, но вокруг, сколько Мазур ни шарил в траве, не отыскалось ни единой кости.