Клад последних Романовых

Сама свидетельница живет в боковом флигеле и видела, как мимо ее окон эти двое проходили. Но живет она на четвертом этаже, поэтому рассмотреть смогла у одного только кепку, типа бейсболки, а у второго капюшон от кенгурушки был на голову надет, так что никаких примет; у того, что в капюшоне, на плече вроде как рюкзак висел. Денис после разговора со свидетельницей по новой все подъезды в том дворе обошел, спрашивал, кто из жильцов возвращался домой в двенадцать, да еще и в кепке или капюшоне. Таких не было.

— Ясно. А где сам Рюмин?

— Сам… У него дела сегодня неотложные, Станислав Дмитриевич, — поспешил оправдать друга Никита, — да и потом, суббота, мы и так весь день убили, по подъездам бегая.

Половины жильцов дома нет, половина не открывает, вот и крутись как хочешь! — пользуясь случаем, пожаловался Никита."

"— Грязнов, если вам не нравится ваша работа, вы всегда можете подать рапорт. А если не подаете, значит, нет смысла жаловаться, — мягко, но строго приструнил Никиту майор, он вообще не приветствовал подобные разговоры, руководствуясь старинной русской пословицей — «взялся за гуж — не говори, что не дюж». И надо сказать, требуя добросовестного отношения к работе от подчиненных, и себе поблажек не делал, а потому никто на него не обижался.

— Что-то еще удалось выяснить? — вернулся к делу Станислав Дмитриевич.

— Удалось, — помрачнел Никита и рассказал майору о консьерже.

— А вот это действительно серьезный прокол, — нахмурился Станислав Дмитриевич. — Странно, что домработница Пановых об этом не сообщила. Впрочем, у нее был в тот день стресс, а больше мы с ней и не общались. Значит, так. Выясните, что именно и когда случилось с консьержем. Если он в сознании, переговорите с ним лично, с его родственниками и с нашими коллегами из районного.

Надеюсь, дело о нападении на консьержа они открыли.

— Есть. — «Пронесло», — подумал Никита, выскальзывая из майорского кабинета.

Глава 15

1934 год. Свердловск

День и ночь стучат колеса, дрожит пол вагона, дрожат на деревянных нарах люди. Да и люди ли это? Призраки, сломленные духом и телом, искалеченные, изуродованные, едва живые. Куда их везут под стук колес, в закрытых вагонах, с вооруженной охраной? В лагерь? На поселение? Не на расстрел же? Расстрелять можно было и там, дома.

И Клавдия Михайловна лежит на своих нарах и слушает стук колес, и слушает, как набрасывается ветер на стены вагона и мелкой дробью стучит по крыше весенний дождь, пахнет жизнью ветер, врывающийся в вагоны со сквозняками. И стучат колеса, и дрожит пол вагона, и дрожат в вагонах люди… Куда нас? Куда нас? Куда нас?

Шестнадцать лет прожил Константин Иванович Печекос с того памятного дня, когда полковник Кобылинский вручил ему на хранение сокровища убиенного царя. По-разному жил. В основном тяжело.