Спасти 6-го

Сдохнуть.

Свалить.

Исчезнуть.

Сдохнуть. Взять и сдохнуть.

Сдохнуть.

Сдохнуть.

Сдохнуть.

Вдоволь помечтав о перерезанных венах, я крепко зажмурился и напряг каждую мышцу — тело завибрировало от напряжения.

Не вздумай, приятель.

Еще не время.

Слишком жирно для этого подонка.

Вспомни про остальных.

В попытке хоть как-то отвлечься от искушения я затаил дыхание и принялся перебирать причины, почему не могу свалить из этого кошмара.

Почему должен остаться.

Шаннон. Тайг. Олли... Шаннон. Тайг. Олли...

Шаннон. Тайг. Олли...

Окончательно убедившись, что совесть не позволит бросить трех ни в чем не повинных детей наедине с монстрами, породившими нас, я почувствовал, как напряжение в мышцах ослабевает, увлекая меня в пучину беспросветной депрессии.

Рождая ощущение безвыходности...

Ненависть внутри стремительно нарастала, готовая выплеснуться на единственного человека.

Единственного виновника.

Гребаный Даррен бросил меня одного расхлебывать эту кашу.

Мать рыдала навзрыд в своей комнате — расхристанная, последние остатки самоуважения размазаны по отцовскому члену, а я ничем не мог ей помочь.

Как и в прошлый раз, мне не удалось ее спасти.

Как и во все предыдущие разы, не удалось ему помешать.

От воплей отца сотрясались стены, но постепенно изрыгаемые им угрозы в мой адрес превратились в невнятный бубнеж и пьяное мычание.

— Мелкая мразота, — исторг он напоследок и нетвердой походкой заковылял прочь от моей двери.

Пару минут спустя его голос послышался снова, но на этот раз на другом конце лестничной площадки, где жертвой пьяной агрессии опять стала мать.

С бешено колотящимся сердцем я потянулся за будильником на прикроватной тумбочке и, сощурившись, попытался разглядеть время в тусклом свете уличного фонаря, сочившемся через окно. 02:34.

Твою ж мать.

Водрузив часы обратно на тумбочку, я обреченно вздохнул и, побарабанив пальцами по груди, постарался успокоиться.

Получалось хреново.

Особенно сегодня.

Даррен исчез из дома, но не из моей головы.

Единственный человек, в котором я отчаянно нуждался в такие минуты — в такие ночи, — ушел, даже глазом не моргнув.

Ну почему, почему я сразу не сообразил?!

Я же видел: творится что-то странное, но ничего не предпринял.

Отец никогда не бил Даррена с таким остервенением, как меня.

Правильно, Даррен ведь первенец, любимчик.

А я так, говно на лопате.

Даррен получал оплеухи и шлепки.

Меня лупили кулаками.

Даррен — прирожденный дипломат, из тех, кто мертвого уговорит.

Только ему удавалось воздействовать на отца словами, и тот успокаивался — ну почти всегда.

Злобно зыркнув на опустевшую нижнюю койку, аккуратно застеленную в ожидании хозяина, я ощутил, как внутри закипает обида — обида из-за отнятого детства.