Ключи Марии

Олесь забрал карикатуру, сел в углу и быстро сделал то, что от него требовали. И при этом несколько раз успел бросить взгляд на девушку, она все еще вежливо слушала монолог увлеченного Косача, которого с головой накрыли эмоции – он то читал стихи, то что-то горячо доказывал, то и дело трогая собеседницу за локоть или наклоняясь к ее уху, словно признавался ей в чем-то интимном. Странным образом его поведение стало раздражать парня. Сколько можно ей надоедать, подумал он.

Наконец-то совещание завершилось, шеф передал полосы и иллюстрации со своими замечаниями выпускающему редактору, а тот отправился в типографию.

Наступило время бутербродов и вина. Косач быстренько схватил по бокалу для себя и для девушки, и снова навис над ней, как коршун. Олесь тоже взял бокал и, подойдя к ним, сказал:

– Так это вы та самая Арета, богиня мужества? Я читал ваши стихи."

"Его появление пришлось Косачу не по душе, и он блеснул откровенно раздраженным взглядом, даже открыл, было, рот, чтобы изречь в своем стиле что-нибудь саркастическое, но сдержался, заметив, что девушка улыбнулась и с интересом посмотрела на Олеся. Нет, она не просто улыбнулась, она излучила улыбку, от ее еще минуту назад скучающего из-за общения с Косачем выражения лица не осталось и следа.

– А вы тот, кто рисует Сталина и фюрера? – игриво спросила она. – Из номера в номер одно и то же! Вам это не скучно?

– Делаю то, что требуют. Поэтам легче. Вы можете писать о небесных фиалках.

– Ну, не только. Вот пан Косач еще пишет эмоциональные спичи на политические темы. Хорошо, что он их хотя бы не подписывает.

– А что делать? – пожал плечами Косач. – От меня тоже требуют пропаганды. Это вам позволено писать лирику.

А из меня сделали трибуна. Если хотим, чтобы наша газета выходила и дальше, то обязаны танцевать под дудку хозяина. А вы, Арета, рискуете, когда обращаетесь к библейским мотивам. Уже два ваших стихотворения о Саломее и о Юдит Клаус завернул. Вместе с переводами из Генриха Гейне.

– А с Гейне что не так? – удивился Олесь.

– Ох, Олесь, а ты не знаешь? Гейне был евреем, – сообщил Косач. – Его книги в Германии сожгли. Зато есть другие немецкие поэты, на которых нам предложили обратить внимание.

Дан, наблюдавший издали за нашей троицей, решил сделать Олесю одолжение и отозвал Косача в сторонку, чтобы посоветоваться по поводу субботнего выпуска.

Косач был явно не расположен к деловому разговору, но отказаться от него не смог, поскольку в субботнем выпуске должны были напечатать его рассказ. Дан подмигнул Олесю, пока Косач, глядя под ноги, слушал его. Арета заметила и улыбнулась:

– Хороший у вас товарищ.

– Что да, то да – вместе учились.

– Где?

– Во Львове на историческом.

– О! А рисование? – удивилась она.

– Это скорее хобби.