Княжна

 — Там дружинники-радимичи полоненные. Что делать с ними будем?

— Сколько их?

— Около полутора сотен. Еще столько же сумели вырваться из города. Сейчас по округе рыщут.

— Отлично! Где пленники?

— Загнали в три избы. Сторожат их.

— Скажи, что бы их на площадь перед княжеским подворьем вывели.

— Хорошо, княже. — Боян вышел из палаты.

Посмотрел на княгиню.

— Солнышко, ты так и будешь сидеть на этой табуретке?

— Это княжий стол, Ярослав.

— Да наплевать! Давай, переоденься. Платье надень княжеское, шубу, шапочку соболью.

— Зачем? — Удивлённо изогнула левую бровь.

— Вытащим эту табуретку на улицу. Сядешь в неё. Будем суд вершить.

Моментально соскочила и пошла в нашу опочивальню. Три приставленные вчера к ней боярыни, пошли вслед за неё. Она оглянулась.

— Ярослав, а ты что не идёшь?

— А я зачем? — Теперь уже я удивился.

— Хочу, чтобы ты поприсутствовал, как я переодеваюсь.

Ладно, хочет пойду. Что-то капризная становится и требовательная.

Одежду она привезла собой. Хотя и здесь её было предостаточно. Но она сморщила носик и сказала, что не оборванка, донашивать за кем-то вещи.

Тоже мне, превереда. По мне так и ничего шмутьё у княжеских жён и дочерей. Могла бы и напялить что-нибудь.

Пока Мстиславу переодевали, кмети вытащили княжий стул на улицу и поставили на крыльцо. Полоняников согнали на площадь. Наконец, жёнушку переодели. Она вышла на крыльцо со мной подруку, я подвёл её к табуретке, вернее к княжескому стулу и она величаво опустила на него свою княжью задницу. Поерзала, устраиваясь по удобнее. Хорошо Вторуша притащил подушечку и успел подложить. Сидеть ей было тепло, мягко и удобно. Пленные мрачно смотрели на княгиню.

Правильно, на монарший престол их природных князей устроилась какая-то пигалица, с наглым и надменным личиком. Мне хотелось рассмеяться. Но я сдержался. Тут народ к этому относился очень серьёзно. Не дай бог, кто-то усядется на престол, кроме князя, голову снимут на раз. Боян даже посмотрел на меня вопросительно, почему мелкая, а не ты? Но только усмехнулся и мотнул головой, мол ну её. Хочет ребёнок посидеть на красивой табуретке, пусть сидит.

Я уже хотел начать говорить, начать агитировать за советскую власть, вернее за мою с Мстиславой власть, как откуда то нарисовался Первуша, старший брат моего оруженосца.

Он тащил за руку девушку. На ней была шуба, под ней белая нательная длинная рубашка. На ногах красивые онучи или что-то похожее и меховая шапочка на голове. Из под шапки водопадом падали вниз, ниже задницы золото волос. Волосы не были заплетены в косу. Девушке было лет пятнадцать. Красивое лицо, сейчас заплаканное и опухшее от слёз.

— Первуша! Сопляк, куда лезешь со своей девкой?

— Прости боярин-батюшка.