Коллекция

— Кто знает… — рассеянно отозвался он, глядя на тонущий в волнах огненный шар. — Может, просто подошло время… Всему свое время… время обнимать и время уклоняться от объятий, время искать, и время терять, время любить и время ненавидеть… время светилу и время приходу теней…

— Кто это сказал? — спросила Кира, ковыряя носком сапожка в блестящей гальке.

— Экклезиаст.

— А зачем он это сказал?

— Не знаю, — задумчиво ответил Стас, наблюдая за игривыми волночками. — Никто не знает… на самом деле…

Огненный шар коснулся моря, и по легким волнам растеклось багровое золото, и небо, казалось, стало ниже, теряя прозрачную нежную синеву, а на горизонте, где сгрудились перистые облака, вспыхнул закатный пожар, и медленно уходил в глубины огромный шар, и багрово-золотистый свет, вначале мощный и яростный, постепенно становился мерцающим и таинственным, уходя все дальше и дальше, и уже казалось, что солнце горит где-то у дна моря, словно теперь там расцветала заря, обещающая новый яркий день, а здесь, наверху, мир накрывали вечерние тени, и ночь следовала за ними.

* * *Ее пальцы, бросив на тишину гостиной мазок последнего густого аккорда, взмыли с клавиш и еще несколько секунд висели над ними, словно за пальцами тянулась тонкая нить затихающего звука, и они боялись ее порвать. И только, когда вновь наступила тишина, они поплыли в сторону и вниз и плавно легли ей на колени. Стас, смотревший куда-то невидящими глазами, встрепенулся, точно пробудившись от легкой полудремы, и тихо сказал:

— Очень красиво. Что это? И кто?

— Этюд Черни, — Кира улыбнулась и, потянувшись, взяла с крышки фортепиано бокал с вином. Чуть качнула его, и вино, бархатно-рубиновое на электрическом свете, тяжело колыхнулось среди тонких узорчатых стенок. — У меня в голове знаешь сколько этих этюдов?! И Геллер, и Бертини, и Александров, и Барток… Никаких нот не надо.