Комбатант

Правда, один, самый молодой, с непроницаемым лицом предложил господину Фихте коричневые штиблеты — судя по быстрым смешливым взглядам, которыми обменялись остальные двое, отнюдь не по невежеству. Смерив его ледяным взглядом, Бестужев отрезал:

— Молодой человек, даже у нас в Лёвенбурге прекрасно известно, что с сюртуком носят только черную обувь…

Молодой человек принялся извиняться, в глубине души, конечно, недовольный, что не удалось выставить неприятного покупателя на посмешище, заставив его появиться на улице в коричневой обуви при сюртуке — это в Вене-то, бывшей наряду с Лондоном законодательницей европейской мужской моды… Бестужев принялся перебирать галстуки, заставив показать не менее двух дюжин.

В результате часом позже на Рингштрассе появился другой, почти неузнаваемый человек: выше помянутый наряд, вдобавок черный котелок и пенсне (с простыми стеклами), по виду — типичный банковский служащий или озабоченный карьерой чиновник. Подобные молодые люди, одетые старообразно, в любой стране воспринимались с затаенной насмешкой, и взгляды прохожих на них особенно не задерживались.

Что Бестужеву и требовалось. Те, кто видел его прежде, наверняка не обратили бы внимания на подобного субъекта, в котором за версту чувствовался карьерист, педант и зануда…

Завидев издали стоянку фиакров на Луизенштрассе, он слегка замедлил шаги, перешел на другую сторону улицы: нет, все было в порядке, никто за ним не следил.

И на стоянке он не обнаружил никого, подходившего бы на роль соглядатая. Правда, это ни о чем еще не говорило: агент, и не один, мог располагаться прямо под носом, сидя на облучке в облике обычного извозчика.

Охранное отделение держало изрядное количество подобных «извозчиков», неотличимых от натуральных — и полицейские власти других стран не отставали…

Неспешной походочкой скучающего фланера он прошел мимо полудюжины фиакров и, обнаружив Густава (как обычно, подремывающего с открытыми глазами на козлах в характерной ссутуленной позе), направился прямо к нему. Распахнул дверцу и, подражая говору здешних светских хлыщей, громко распорядился:

— Ку-учэр, в Пра-атэр!

Хлопнул дверцей, расположился на сиденье.

Густав, разумеется, не стал интересоваться личностью пассажира, он моментально стряхнул сонную одурь, достал кнут из железной трубки и прикрикнул на лошадей.

Дорога эта была Бестужеву уже достаточно знакома — и он заранее наметил местечко, подходящее для задушевного разговора. Все время пути он старательно поглядывал назад с помощью зеркальца, но не обнаружил сзади слежки.