Комбатант

Опять-таки с непринужденностью истого венца направился к остановке конки, высматривая номер пятьдесят седьмой, идущий на Луизенштрассе. Когда сытые, аккуратные немецкие лошадки с коротко подстриженными хвостами остановились, вошел в вагон и устроился на свободном месте у окна. Прикрыв глаза, облегченно вздохнул: слежки за ним не было, значит, удалось уйти, не привлекая внимания, все, кому это ведать надлежит, полагают, что он по-прежнему находится в набирающем скорость поезде…

Легкомысленного настроения не было — откуда ему взяться, не та ситуация — но он определенно ощущал некую легкость как в движениях, так и в мыслях.

Он был сейчас чем-то вроде Невидимого Человека из английского романа Уэльса, его как бы и вовсе не существовало на свете.

Рижский коммерсант Готлиб Краузе хотя как будто бы и оставался в этом мире — но исключительно в виде паспорта, лежавшего в кармане генерала Аверьянова. В прозаической венской конке ехал, да будет вам известно, коллежский советник Иван Бернгардович Фихте из Санкт-Петербурга, скромный чиновник Министерства юстиции, путешествовавший для собственного развлечения и за собственный счет.

Российский подданный немецкого происхождения — наиболее удобная личина и в Германии, и в Австро-Венгрии — в таковом немцы видят как бы чуточку и своего, не вполне иностранца…

Как опытный жандарм, знающий законы сыска, он понимал, что пребывает сейчас в совершеннейшей безопасности. Надежно растворился среди миллиона семисот тысяч жителей дунайской столицы. Никто не объявлял в розыск человека с его приметами, никто понятия не имел о паспорте на фамилию Фихте. Ну а шанс столкнуться нос к носу с графом фон Тарловски или кем-то из его людей настолько ничтожен, что его и не следует принимать в расчет.

Вот уж поистине, Невидимый Человек… О его существовании никто и не подозревает, а потому и искать не станет.

При нем была значительная сумма денег и браунинг, позаимствованный у одного из офицеров Аверьянова. В сочетании с чистым паспортом — вполне достаточная экипировка для предстоящей работы. У других порой и того не было…

Опять-таки как опытный сыщик, он прекрасно отдавал себе отчет, что его спасительная невидимость — до поры до времени. Любой нелегал — каковым он, собственно, сейчас и являлся — невидим и неуловим исключительно до той поры, пока не вошел с кем-нибудь в связь.

Пока не оказался в среде, плотно контролируемой полицией. Это одна из тех азбучных истин, какие прекрасно знают и те, кто скрывается, и те, кто ищет.

Бестужев, разумеется, не собирался попадать в ту самую среду, кишащую полицейскими осведомителями, — но в том-то и опасность, что любой из людей, с которыми он собирался встретиться, мог оказаться под надзором тайной полиции.