Корсар

Ева, ты слышишь меня? Я на малолетке три года жизни оставил, понимаешь?

— Да. Что же здесь непонятного?

— Именно там, на малолетке, я и сдыбался с Карлом, с которым после отсидки мы влезли в байкерский клуб ""Чёрные ангелы"". Это, Ева, не мои друзья, с которыми тебя знакомил, далеко не они. Это криминальное болото, которое нас засосало по самый мозжечок. Я много дерьма в этой жизни сделал, очень много.

Его голос тих и спокоен, хоть и понимаю, чего сто́ят ему эти признания, сколько сил тратит на то, чтобы говорить и не сорваться.

— Ты ел младенцев и насиловал школьниц? — спрашиваю, а Роджер замирает, а потом отрицательно машет головой.

— Сумасшедшая, да? Не совсем же я кромешный утырок, — горько смеётся и кладёт голову мне на колени, уткнувшись в них носом, обжигая дыханием даже сквозь ткань штанов. Перебираю волосы на затылке, глажу татуированную шею и жду, когда он продолжит.

В тишине проходит ещё несколько минут и, кажется, уже не скажет больше ничего, но всё-таки говорит:"

"— Мне приходилось в этой жизни делать другим людям очень больно, по-настоящему больно.

Я сам на это пошёл, сам выбрал этот путь. И то, что мне было всего восемнадцать ничего не меняет и уж точно не оправдывает.

— А сейчас?

— В смысле?

— Сейчас ты тоже делаешь людям больно?

Он молчит, а у меня в голове мелькают мысли, что это всё, наверное, не то, о чём мечтают романтичные барышни в моём возрасте. Но я слишком сильно прикипела к Роджеру душой, пусть и знакомы сущую ерунду, чтобы отказываться от него из-за того, что делал когда-то в прошлом.

— Я могу, конечно, легко могу кадык вырвать, шею сломать или ещё что-то, — улыбается, поднимает голову и смотрит на меня, — но я давно отошёл от дел клуба.

Сейчас я свободен от того дерьма, но эта свобода обошлась мне слишком дорого.

Дотрагиваюсь до повязки, а он одним движением срывает её, обнажая пустую глазницу. Веко полуопущено, но Роджер даже так не пугает меня. Наклоняюсь вперёд, крепко обхватив его за щёки, и целую в искалеченный глаз. Роджер вздрагивает и тяжело дышит.

— Есть ещё что-то, что мне нужно знать? — спрашиваю, когда натягивает повязку снова.

— Кроме того, что я сидел в тюрьме, торговал оружием, бил и мучил людей по чьей-то указке, трахался, бухал и лишился глаза, когда моему лучшему другу приказали меня убить? Больше нечего.

Замираю и прислушиваюсь к себе, переваривая сказанное.

— Ева, послушай меня сейчас внимательно. Очень. Я мог всё это от тебя скрыть, абсолютно всё. Ты бы никогда об этом не узнала, уверяю. И не хотел говорить, потому что слишком велик риск, что такой я — не совсем благородный и вовсе не принц — окажусь тебе не нужен.