Корсар

В этот проклятый дом возвращаюсь только ради матери, каждый раз опасаясь, что могу не успеть.

В своих попытках доказать, бросившему нас, отцу, что она ещё кому-то нужна, мама нашла себе вот это… человека, способного только разрушать."

"— В магазин попёрлась, бесполезная клуша, — выплёвывает, точно вонючего жука случайно проглотил, а у меня снова кулаки зудят, так ударить его хочется. — Хоть на что-то сгодится.

“Когда-нибудь я убью тебя, кусок дерьма, вот увидишь”, — проносится в голове, и снова сжимаю кулаки, чтобы успокоиться.

— Чего это тебя перекосило-то так, сынок? — кривляется, попыхивая сигаретой, даже, наверное, не представляя, каким идиотом выглядит со стороны. — Подрастёшь, сам поймёшь, что баб нужно держать в ежовых рукавицах, а на шее — строгач, тогда они на людей похожи становятся.

Срываюсь с места и хватаю Урода за грудки. Он меньше меня, пятнадцатилетнего, и слабее, потому, если захочу хорошенько приложить его головой о дверной косяк, вряд ли сможет оказать сопротивление. Только мама умоляла не трогать его, чуть не в коленях ползала.

— Что, Родя, кишка тонка на папку руку поднять? — издевательски смеётся, когда отпускаю его. — И правильно, уважай меня, тогда и от армии откосить помогу и на работу устрою.

Да лучше на войне оказаться, чем его терпеть. Ненавижу, ненавижу!

— Да пошёл ты, понял?

Он снова ржёт, и смех его мерзкий болью в затылке отдаётся. Разве можно кого-то ненавидеть ещё больше?

Самое ужасное в этом всём то, что иногда ненавижу и мать. За то, что не слышит меня, выгонять его отказывается. И только из-за страха оставить её наедине с Уродом не ухожу из дома. Давно мог бы перебраться в спортивный интернат, как сто раз уже предлагал тренер, но нет. Не тогда, когда “папаша” бьёт мать.

— Не ерепенься, Родя, — отмахивается Урод, снова берёт в зубы сигарету и, сделав глубокую затяжку, стряхивает пепел в мраморную пепельницу в виде льва. — Вы у меня с матерью на шее сидите, с вас и спрос. Кто кормит, поит, одевает, кружки и секции всякие оплачивает, тому и правила диктовать. Это жизнь, по-другому её только идиоты проживают.

— Да подавись ты своими деньгами! Я плаванье брошу, в ПТУ пойду, в общаге жить буду. И мать заберу, понял?

Урод щурит карие глазки, точно впервые видит меня, а потом снова смеётся.

— Да ты без своего плавания жизни не представляешь, ничего ты не бросишь, — поднимает вверх указательный палец и криво улыбается, словно всё про меня знает. — А мамаша твоя слишком привыкла к красивой жизни, чтобы уехать там куда-то. Мал ещё о таких делах рассуждать. Так что уймись.

Обида душит, а ещё злость. На себя, на мать, отца, что бросил нас и из-за этого всё рухнуло.

Выбегаю из квартиры, сбегаю по лестнице, лишь бы быстрее убраться отсюда.