Крест и порох

Да и нечего нам тут делать, не для того в поход отправлялись – по кустам прятаться. Надобно на реку садиться, на торный путь, острог восстанавливать. Но как против чудищ с одними копьями кидаться? Сомнут!

– Пусть они кидаются, – пожал плечами немец. – Пусть дикари нас найдут, вычислят. Но токмо там, где это не им, а нам удобнее будет. Как полагаешь?

– Мы на окраине, – вскинул голову воевода. – Коли чудища сухопутные, то путь супротив нас им лежит через брод!.. Точно, друже! Так и сделаем! – Обернувшись, он улыбнулся своим воинам: – А не заскучали ли без нас язычники, а, други мои верные? Как мыслите, казаки? Пора о себе напомнить!

– Пора! Давно пора, атаман! Веди нас на дикарей! – обрадовались засидевшиеся без дела воины.

Вместе с ними порадовался грядущему выходу и отец Амвросий. И, может статься, именно из-за этого, отлучившись спустя некоторое время от общего лагеря, он услышал рядом с собой знакомый вкрадчивый голос:

– Слово божье нести язычникам – это разве не твой долг, великий пастырь?

– Сгинь, пропади! – тут же попытался отмахнуться знамением священник, но обнаженная Ирийхасава-нэ, конечно, никуда не исчезла, присев возле его ног.

– Почто гонишь меня, великий пастырь? – Девушка одарила его улыбкой, полной неги и ехидства. – Разве вера твоя не должна удержать тебя от искуса? Отчего прячешь дух свой за молитвы и заклинания, ровно плоть свою за спины казачьи? Может статься, вера твоя недостаточно сильна? Может, долг свой ты с ленцой исполняешь, великий пастырь, и оттого в вере своей ослаб? Ну же, пастырь. Встреть свое искушение и выстой, не прикоснувшись к девичьей плоти…

Ирийхасава-нэ поднялась, прильнула к нему, прикоснулась крупными красными сосками к рясе, скользнула ими по ткани, дохнула в самое ухо горячими словами:

– Разве не должен ты идти первым, не боясь смерти, неся перед собой распятие и слово о подвиге Иисусовом? Разве не должен ты денно и нощно заботиться о чистоте помыслов и крепости духовной воинов русских? Разве не должен ты освящать воды и пищу, жилища и земли, кои нужны пастве твоей? – Теплые и мягкие руки язычницы скользнули по щекам священника, опустились на шею, проникая под ворот, отчего по всему телу побежали мурашки, а давно восставшая плоть запульсировала, словно сердце. – Так верно ли ведешь ты служение свое, великий пастырь? Отдаешься ему всей душой али попустительствуешь лени и сомнениям? Ну же, пастырь, все ли думы твои отданы богу или служение твое недостаточно?

Шаловливые пальчики девицы похотливо пробежали по его плоти, и священник застонал, изгибаясь от вожделения, сгреб проклятую язычницу, швырнул оземь и… И упал сверху, целуя глаза и губы, стискивая грудь. Вонзился в ненавистное лоно, хотя и понимал, что обрекает себя на проклятие, на вечное горение в аду.