Крылья за моей спиной

Кто-то рядом говорил, что её постоянно тошнит, что ей плохо, а он просто смотрел на неё, и понимал, что теперь всё изменится, обратной дороги нет."

"Он увёз её тогда, дал на сборы несколько дней и увёз. Даже гордился собой. Считал себя благородным, честным человеком, и был уверен, что поступает верно. А это было не так. Намного позже понял, что нужно было тогда остаться с ней, а не увозить её в Москву. Необходимо было дать им обоим время успокоиться. Кто знает, к какому бы решению они тогда пришли. А он её увёз, будто украл. И поселил, как птицу в клетке, наблюдал за тем, с какой неохотой она приспосабливается к новым обстоятельствам. Они оба были не рады тому, как повернулась жизнь, злились и ругались, но Сергей отлично помнил, как всеми способами пытался оградить Настю от общения с прошлым. Как только она вошла в его дом, поставила сумку со своими вещами у его кровати, кто-то внутри него чётко произнёс: «Она теперь твоя». А всё остальное — прошлое.

Он уже тогда злился, когда понимал, что она об Аверине думает. Настя страдала, мучилась, даже плакала, пока его не было, Серёжа был в этом уверен. И его начинало колотить от каждого её страдающего взгляда. Он не привык быть вторым. А тут девочка, которая перевернула его жизнь с ног на голову, которая случайно забеременела, за которую пришлось взять на себя ответственность, поступиться своими принципами и желаниями, а она, при всём этом, совсем не была этому рада. Ей было тошно и тесно рядом с ним, она думала о другом, и у неё не получалось этого скрыть. А может, она и не хотела скрывать. Единственной отдушиной был секс, минуты, когда оба забывали о проблемах и печалях. В его объятиях Настя становилась прежней, беззаботной и страстной. А потом снова всплывал призрак Аверина, и всё менялось в одну секунду. Сергею едва удавалось сдерживаться, приходилось напоминать себе, что он не имеет права требовать от неё искренних чувств. Чтобы что-то требовать, нужно давать взамен, а он ещё не был к этому готов. Он просто хотел её — всю, целиком, без остатка. Не мог правильно оценить свои желания и чувства, не мог их объяснить, даже самому себе, просто хотел. И желание было огромным, жгучим, и от этого он только сильнее злиться начинал. Потому что Настя ему не принадлежала.

Поженились быстро, оглянуться не успели, а уже оказались в загсе, в свадебных нарядах, потом кольца на безымянных пальцах — и вот оно, свершилось. Когда из загса выходили, улыбались родственникам и в камеры, на долгую память, Маркелов думал о том, кому всё это надо. Ребёнку? Или родственникам? Чтобы все успокоились, зная, что он и Настя поступили правильно, что воспитали их должным образом. А Настя в тот день казалась по-особенному печальной.