Ладога

Вылезла я тихонько из избы и побежала что было мочи, чтоб не думать о своем поступке, не сомневаться, не каяться… А мысли все же в голову лезли, не слушались… Может, уговорю Меслава не гневаться на болотников – как-никак два года почти прошло, негоже так долго старые обиды хранить… Может, сумеет он спасти болотников, полюбовно сговориться с Эриком…

Надежды-то я лелеяла, да сама в них не верила – не станет Меслав с Эриком из-за своих старых недругов спорить…

Вечерняя Ладога на дневную не походит. Особенно в начале лета, когда стоит длинный день, на все времени хватает, заморские корабли еще не ходят по едва проснувшейся Мутной, лишь бегают по невскрывшемуся у берега льду малые ватажки из городища в городище и таскают на санях добро на продажу.

Эта зима снежной была, всю злость и силу вместе со снегами вымела, вот и вскрылся лед на Мутной аж в середине травеня месяца. Кряхтела река, сбрасывая последние ледяные оковы, и стояла над нею в белом вечернем свете Ладога, высилась новыми каменными стенами.

Я на дома и запоздалые молодые ватажки не глядела – прямиком направилась на Княжий двор, вот только забыла, что вой тоже люди.

Сидели они на крылечке, говорили о чем-то негромко, а как ворвалась я, с исполохом в глазах, так вскочили, на меня уставились. А я – на них. Сказать было хотела, что, мол, к Князю мне надобно, да еле дышала – не могла и слова вымолвить.

– Откуда такая краса? – удивился один из воев.

Я о красоте своей диковинной с малолетства наслышана, привыкла к похвалам и цепким взглядам, а уж как перед ней мужики склоняются, навидалась – больше некуда, потому и не смутилась. Вскинула голову, отдышалась и приказала дружиннику, будто псу цепному:

– Проводи к Меславу!

Он опешил сперва, а потом посторонился:

– Пойдем, коль не шутишь.

Вот и вой остались за спиной, вот и последняя ступень подо мной скрипнула, сейчас откроется дверь и не будет мне иной дороги, кроме как обречь болотников на смерть от Эриковой руки…

– Стой, – приказал за моей спиной властный молодой голос. Вой остановился, придержал меня за рукав. Я обернулась.

Гарцевал у крыльца статный вороной жеребец с белой отметиной на лбу. У его тонких ног суетились два раба, придерживали под уздцы.

А вершник, соскочив наземь, неодобрительно поглядывал на меня, теребя в холеных пальцах кожаные рукавицы."

"– Княжич! – шепнул мне вой. Я склонила голову. Княжич легко взбежал по ступеням, встал напротив. Мне в лицо ему глядеть не хотелось да и говорить тоже – не к нему шла, к отцу его, вот и смотрела на высокие сапоги, сильные ноги в кожаных варяжских штанах и узорную рукоять кинжала за поясом. А еще видела узкие, никогда не знавшие работы руки Княжича.