Ладога

Худо будет, коль поссорятся!

– Что ж Светозар гонца лучше девки не сыскал?

Меслав поднялся, длинная рубашка прикрыла больные ноги, прошлепал босиком по гладкому дереву, поближе к теплой стене. Он и ростом вроде ниже стал, чем тогда, на Ладовитиной свадьбе, а может, я подросла, ведь была-то тогда вовсе девчонкой.

– Посылал боярин гонца, да недобрые люди его сгубили.

Думала я – засуетится Меслав, начнет расспрашивать о том, откуда все знаю и кто послал, но он лишь вздохнул тяжело:

– Иди, девка, домой. Ответ боярину завтра дам. И заметив, что я еще жду чего-то, добавил:

– Да не через тебя, глупая, через своего посланника.

Мне ничего не оставалось делать, как поклон отбить и направиться к двери, а за спиной услышала вдруг голос Княжича:

– Не уступай Эрику, отец.

– Не хочу, да придется, – ответил Меслав. – Не то время сейчас, чтобы с варягами драться. Лучше малое отдать доброй волей, чем многое людской кровью.

Я у двери подзадержалась, расслышала:

– Не уступай. Не будет крови…

Ох, и змей Княжич! Наплевать ему на жизни людские! Да любой из болотников его в сто крат лучше!

Я к Неулыбе не пошла.

Ночь есть ночь, в одиночку не очень-то по лесу походишь. Стояла у реки пустая Стрыева кузня, в нее-то я и отправилась. Свернулась возле давно остывшего горна калачиком, а заснуть не могла – все вспоминала болотников. Ведь знали – не пощадит их Князь, а себя не пожалели ради мира в родной земле. Недаром так рвалось к ним мое сердце – чуяло могучую, широкую мощь, не всякому человеку доступную."

"В заброшенной кузне было холодно, забытые хозяином молоты и клещи мрачно поблескивали в лунном свете, будто вместе со мной печалились о судьбе болотников.

Я и не сразу поняла, что есть еще кто-то в доме, кроме меня. А когда уразумела, так даже дышать перестала. Показалось, будто бродит бесшумно меж наковален призрачная тень, принюхивается и приглядывается – нет ли кого? А потом тень заговорила негромко шамкая, словно старуха старая, сама с собой по ночам говорящая. Только знала я эту старуху. Издревле ее пустодомкой звали, а кое-где попросту кикиморой. Увидеть ее немногим приходилось – пуглива она была, зато ленивые да нерадивые девки по ее милости частенько поутру над изорванной пряжей слезы проливали.

– Глупая, глупая девка! – шелестела пустодомка. – В мутной водице рыбку не высмотришь. Всеед крови просит, из темной стороны Ядуна вывел, запрет нарушил. Глупая, ленивая девка… Пряжу не прядет, хозяйство не ведет. Кто Ядуна Бессмертного убить может? Не глупая же девка, нет! Никто не может. Магура, золотым шеломом хоробров бодрящая, чашу живую подносящая, и то – не может.