Дочь регента

Мария смягчилась. Все сестры были от Георга без ума.

Она сказала:

— Он всегда говорил, что, придя к власти, первым делом найдет нам всем мужей. Наверное, ему нас жаль. У Георга доброе сердце, хотя ради нас он, разумеется, не поступится своими удовольствиями.

— Конечно. Это было бы глупо. Разве он помог бы нам, отказавшись от развлечений?

— О, Амелия, порой я впадаю в бессильную ярость и чувствую прилив такой горечи, что готова совершить безрассудство. Например, сбежать... или вытворить еще что-нибудь в этом же духе.

— Я понимаю, — кивнула Амелия. — Но это убьет папу.

— Амелия, а тебе не приходило в голову, что папа убил что-то в нас? Он всю жизнь продержал нас взаперти. Не разрешил выйти замуж. Это все равно что закрыть птичек в клетке и показывать им, как другие пташки порхают вокруг, нежась в лучах солнца... взлетают ввысь, спускаются вниз, кружатся в брачном танце...

— Да, все возвращается к одному и тому же, — вздохнула Амелия. — Нам следовало выйти замуж... всем нам.

— Но папа не желает этого. Мы члены королевской крови. И вокруг нет достойных женихов. Только нашей сестре Шарлотте все-таки подыскали мужа.

Помнишь, как мы боялись, что ее свадьба сорвется, потому что у будущего мужа Шарлотты была жена, которая умерла при загадочных обстоятельствах? Поговаривали даже, что, может быть, она и не умерла вовсе...

— Бедная Шарлотта, она так занемогла, когда возникло впечатление, что затея со свадьбой окончится ничем. У меня слезы на глаза наворачивались, стоило мне представить себе ее ужас. Да, я явственно это все ощущала.

Мария с тревогой посмотрела на сестру.

— Тебя этот разговор огорчает?

— Пожалуйста, не будем менять тему.

Я хочу поговорить о нас... о нас и о нашей жизни. Однако это отнюдь не умаляет моей любви к дорогому папе.

— Ты всегда была его любимицей.

— Да, я же самая младшая. Папина дочка, — Амелия улыбнулась. — Когда он впадал в меланхолию, меня всегда подсылали к нему, чтобы я его позабавила.

— И ты всегда делала отца счастливым."

"— Он так крепко прижимал меня к себе, что мне становилось страшно. Помнишь, как он однажды обнял меня с такой силой, что все испугались... подумали, что у меня хрустнут ребра?

— Прекрасно помню.

На папу надели смирительную рубашку, потому что он дико кричал, когда тебя уводили. Он тогда был очень болен.

— Мария, как ты думаешь... он может снова заболеть?

— Я часто об этом раздумываю. Да, очень часто.

— Я тоже. Мы должны всегда иметь это в виду и не расстраивать папу.

— И все же мы еще молоды... или были молоды совсем недавно. Неужели мы не можем иметь собственной жизни?

— София тоже так рассуждала.

— София! — прошептала сестра Амелии. — Она оказалась самой смелой из нас.