Эркюль Пуаро

Горячий шоколад и croissants[86] на завтрак, déjeuner[87] по возможности в половине первого и никак не позже часа и, наконец, вожделенный le dîner[88] – только так!

Именно в эти часы и минуты Эркюль Пуаро жил полнокровной жизнью. К своему желудку он всегда относился серьезно, а теперь, в солидном возрасте, самое время пожинать плоды праведных трудов. Еда стала для него не только физическим удовольствием, она давала работу и интеллекту. Ибо между приемами пищи он рыскал в поисках источников новых и вкусных яств. Поиски эти, в частности, и привели его в «Старую бабушку», и кулинарная деятельность ресторанчика только что была одобрена Эркюлем Пуаро – великим гурманом.

Но теперь, к сожалению, что-то предстояло делать с остатком вечера.

Эркюль Пуаро вздохнул: «Будь здесь сейчас ce cher[89] Гастингс...»

Он с удовольствием предался воспоминаниям о старом друге.

«Да, друг, самый первый в этой стране – и самый дорогой! Правду сказать, он частенько доводил меня до белого каления. Что было, то было. Но разве теперь я вспоминаю это? Нет. Я вспоминаю лишь, как он, озадаченный, с восхищением следил за мной, как, разинув рот, дивился моим талантам – я вводил его в заблуждение с необыкновенной легкостью, не произнося при этом ни слова лжи, и как же он бывал ошарашен, как немыслимо потрясен, когда наконец доходил до истины, ясной мне с самого начала.

Ce cher, cher ami![90] Мне всегда хотелось блеснуть, сразить наповал – водится за мной такая слабость. Гастингс никогда не мог этого понять. Между тем человеку моих способностей помнить свою истинную цену просто необходимо – а для этого нужны стимулы извне. Не могу же я, в самом деле, сидеть целый день в кресле и размышлять о том, до чего я талантлив. Медоточивые речи я должен слышать из чьих-то уст. Впору заводить – как это называется в театре? – наемных обожателей».

Эркюль Пуаро вздохнул. Он повернул на Шафтсбери-авеню.

Перейти улицу, добраться до Лестер-сквер и провести вечер в кино? Чуть нахмурившись, он покачал головой. Кино все чаще вызывало у него глухое раздражение. Сюжет почти всегда сметан на живую нитку, логики развития нет и в помине, даже съемки, от которых кое-кто приходит в умиление, Эркюлю Пуаро обычно казались надуманными – операторы будто специально выбирают такой ракурс, чтобы виды, пейзажи и отдельные предметы выглядели решительно не так, как в действительности.

Вообще вся нынешняя жизнь – это сплошной театр, богема. Куда девались любовь к порядку, торжество разума, ценимые им столь высоко? А уж чтобы кто-то восхищался изысканностью, тонкостью – куда там! Нынче в моде насилие, первобытная жестокость. Впрочем, этого и раньше хватало – Пуаро, как бывший офицер полиции, был сыт жестокостью по горло. В свое время он этой первобытной жестокости нагляделся...