Лекарь для захватчика

Мотивы принцессы становятся чуть более очевидными. Стараюсь отогнать чувства, непрошено возникающие в душе. Не получается – мне тошно, давит брезгливость. И жалость. И какая-то странная злость. Все вперемешку.

Мне нечего ответить. Я просто хочу, чтобы этот адов день хоть как-нибудь закончился.

– Признайся во всем, Анна, – требует Реиган. – В этом случае, твоя смерть будет легкой.

– Я ни в чем не виновата.

Усмехается.

– Хорошо, – холод мужского голоса обжигает.

Принц выдергивает меня из кровати рывком. Ставит перед собой.

– Того, кто влил яд в бокал отца, я уже нашел, – сообщает мне.

– К утру он мне все расскажет."

"Снова перевожу взгляд на руки Реигана и сглатываю. Вид и запах крови обычно меня не пугают, но сейчас я едва держусь на ногах.

Я не знаю наверняка, причастна ли принцесса к убийству императора, и меня терзает вопрос: «А, если да?» Что будет в этом случае?

В том, что Реиган выбьет признания из любого, я не сомневалась – значит, скоро я узнаю правду. А от этого будет зависеть мое благополучие. И жизнь.

– Мне нечего скрывать, ваше высочество.

Кроме того, что я, вообще, не принцесса Саореля.

Реиган уходит.

Я ощущаю себя раздавленной и загнанной в ловушку. Даже хваленный оптимизм современной русской женщины не спасает. И хладнокровие медика – мимо. Я сейчас вне ролей. Мне хочется одного – никогда больше не видеть принца.

***

Ко мне зачем-то присылают леди Фант. Будто ее мне только не хватало. Вид у нее скорбный и заплаканный. Она приседает, покорно склоняет голову, а затем спрашивает:

– Подготовить для вас постель, ваше высочество?

А сама глядит, словно кобра. Называет на «вы», значит, не так уж мы близки. Единственная, кто смел обращаться по-свойски, – Элизабет.

Но теперь и она впала в немилость. А Элен, кажется, лишь процветает – теперь она станет фавориткой императора, ведь Реиган взойдет на трон. А я…

… я вряд ли стану императрицей Эсмара.

Мне и не надо.

Почему-то меньше всего хочется держать лицо. Да и болтать с Элен не о чем. Молчу, и она недоуменно вскидывает взгляд:

– Ваше высочество? – спрашивает громче, решив, должно быть, что я оглохла.

Да нет, слышу. И фальшь в ее голосе тоже.

– Уйди, пожалуйста.

– Что?

– Уйди.

Я ведь не обязана с ней любезничать? Или терпеть ее неприязненный взгляд, румянец, вспыхнувший на щеках, или злость, которая прослеживается в позе.

– Как вам угодно, ваше высочество, – горделиво вздергивая подбородок, говорит она, а глаза сверкают угольками, как у зверька.

Плевать на нее, на самом деле. Делать-то что?

Вздрагиваю, когда раздаются удары в колокол – в ночной тишине они гулко разносятся на многие километры. В Вельсвене оповещают о смерти императора. Внутри у меня снова рождается страх – вот, что чувствует приговоренный к казни.