Лесная невеста. Проклятие Дивины

Зимобор метался туда-сюда вдоль саней: в голове гудело, тьма слепила глаза, горло было сорвано от крика, а левая рука совсем онемела под тяжестью расколотого щита. То и дело он натыкался на какие-то фигуры, то движущие, то лежащие и сидящие у саней, и никогда он не мог сразу понять, свои это или чужие, живые или мертвые. Иногда ему попадался кто-то знакомый, и он торопливо расставлял людей цепью вдоль обоза. Обоз, по крайней мере, был здесь, оттеснить от него смолян противнику не удалось, а значит, битву можно было считать выигранной. Но ни на один насущный вопрос – где враг и сколько его, нападет ли он еще, сколько уцелело своих и где они, убит ли кто-то из воевод – Зимобор не имел ответа. Крича из последних сил, он собирал людей, но все отозвавшиеся тут же куда-то терялись.

Наконец звон клинков прекратился, никто ни на кого больше не нападал.

– Разожгите огня кто-нибудь! – требовал Зимобор, злясь на глухую тьму, как никогда ни на кого не злился.

И вот появился горящий факел, потом второй – Судимер заранее озаботился палками, обернутыми просмоленной паклей. Огненные отблески упали на усталые, возбужденно дышащие лица. Так, вон сам Судимер в шлеме, вон Кудряшка из его десятка, вон Гремята зажимает здоровой рукой раненую. Вон Жилята сидит на санях, а Гнездила торопливо бинтует ему лоб чем-то похожим на рукав рубахи. Вон возится Коньша, выкапывая что-то из-под снега.

– Сколько наших? Сколько ранено? Сколько убитых? – Зимобор быстро огляделся, понимая, что убитые непременно будут.

– Корочун… того… – виновато откликнулся кто-то из темноты.

Достоян распоряжался, выравнивал оцепление, отгородившее обоз от берега.

– Не пойдем дальше, княже, здесь будем ночевать, – прокричал он. – Давай, что ли, сани ставить, куда уж тут идти!

Зимобор кивнул и велел разгружать сани. Поклажу в мешках и бочонках сложили на берегу, пустые сани выстроили широким кругом, образовав нечто вроде невысокой крепостной стены. Перед чертой этой крепости разложили костры, торопливо срубив несколько ближайших деревьев.

Промерзшее дерево больше дымило, чем горело, еловая хвоя трещала и выбрасывала искры, но все же берег осветился. Стала видна опушка леса и русло ручья, по которому на них и набросились угряне. Вдоль по ручью весь снег был глубоко перепахан сотнями ног и копыт. Туда же нападавшие и отступили. Правда, не все. На месте битвы осталось около двух десятков тел, из них половина – живые. И раненые, и мертвые пострадали даже не столько от оружия, сколько от давки на ненадежном льду. Переломов, вывихов, ушибов, свернутых шей и проломленных голов было больше, чем колотых, резаных и рубленых ран. Какой-то из обезумевших коней ударил Жиляту копытом по голове, и теперь под обоими глазами у того наливалось по здоровому синяку.