Лето волков

Хозяйка, Тарасовна, Мокеевна, девчата и бабы носили от летней кухни разномастные миски со всякого рода требухой, с ломтями ливерной и кровяной колбасы, с салом. Летняя кухня была добротная, под навесом. Шкворчали, исходили запашистым паром сковороды со всякой свежатиной и картошкой.

– Ой, помру от запаху, – стонала Малашка, с трудом удерживая чугунную сквовороду.

– Сто лет такого не видали, – вторила Орина.

– Та ну… – Софа была, как всегда, безразлична ко всему, кроме семечек.

Кривендиха, раскрасневшаяся от печного жара, вошла в роль гостеприимной хозяйки, которой не жалко и последнего.

– Беда, шо мясо полежало, смаку не набрало!"

"– Требухи на целый полк, хозяйка, – Климарь, с засученными рукавами, выглянул из сарая, кого-то поискал взглядом. – Из требухи на сале тыща блюд, да не всем дают!

– У меня всем, милок, всем, хочь бы с другого села.

– С другого не приедут через наши леса, – не без радости заметил Степан Голендуха. – А ковбасу ливерну подсмолить надо было в осиновом дымку, верно? – обратился он к брату.

Брат проглотил слюну и невнятно произнес:

– Раньше у пана восемь дымов было! Особо – можжевеловый! Умели жить!

– Разумные вы люди под чужие харчи, – подвела итог разговору Софа.

18

Олена, раздевшись по пояс, смывала копоть у дворового умывальника, установленного в закутке. Варюся подошла близко к своей двоюродной сестре. Олена не услышала ее совсем не от радостей мытья: едкое, собственной варки мыло, для которого кузнец не пожалел каустической соды, щипало кожу и глаза.

Подскочила, когда прохладные пальцы сестры укололи ребра. Обхватила, укрывая от посторонних взглядов, грудь. Вспомнила про шрам под скулой, уткнула голову в плечи. Только тогда обернулась.

– Господи, Варька! Ну, напугала. Я думала, чужой кто!

– А хоть бы чужой! Чего тебе скрывать? Завела бы большое зеркало, поглядела б: свеженькая ты, крепкая, як черешенка. А грудь? Да у нас такой груди нема в селе у молодых девчат! А очи такие, шо мне на зависть! Ну шо ты, шо голову прячешь? Подумаешь, обожглась. У каждой телки свое пятно, а у бабы своя тайна. Ты, Оленюська, не ценишь того, шо дадено Богом, похоронила себя в этой черной кузне.

– Не бойкая я, как ты, Варюся. Уродилась такая.

Олена обвязала нижнюю часть лица рушником. Потом набросила кофту.

– Ой, Варь, мне сдается, шо голая – ще ничего, а лицо показывать стыдно.

– Прокоп твой Лексеич не понимает своего сокровища. «Подай-принеси!»

– Да он хороший. Жизнь такая.

– Знаю, знаю. Не мог тебя уберечь!

– Так без руки вернулся, а я не умела…

– Добрая ты баба, Оленюся, – сказала сестра. И тихо добавила: – Дай ключа от кузни. Там Гнат должен принести вещь. В мешке.

Чудесные карие глаза над краем полотенца глядели на Варюсю с сочувствием и жалостью.