Лилия для Шмеля (СИ)

— Издеваетесь?! — пробираясь к карете через подтаявший снег и лужи, я уже сто раз пожалела, что поехала с Освальдом.

— Немного, — он остановился, подавая мне руку. — Вы совсем не похожи на других дам, и злитесь так интересно.

— Это комплемент или…

Беседу прервал бесцеремонный смешок.

— Ба! И это хваленый вкус герцога? — пижон с золоченой тростью под мышкой, в укороченном пальто по последней моде и в полосатых брюках, смотревшихся среди темной грязи нахальным пятном, брезгливо смотрел на меня и паскудно ухмылялся.

Я так смутилась, что застыла истуканом, встав одной ногой в лужу.

Зато Освальд широко улыбнулся.

— Беррик, — выпустив мою руку, шагнул к типу, и… вдруг резко ударил его кулаком в лицо. — Передавай привет Вильдии.

Я бы так и стояла посреди лужи, если бы не крепкая рука герцога.

— Садитесь, — он подтолкнул меня к экипажу.

«Значит, вот как… — обдумывала я произошедшее, возвращаясь в особняк. — Уже ходят порочащие меня слухи, а что будет через год… Через два… Да еще с подачи мстительной Вильдии?»

Освальд полагал, что щедрый контракт возместит все репутационные потери — я же так не считала. Кроме того, оставаясь с ним, я все больше тяготилась, что за меня решают: какое платье надеть; что хорошо — что плохо; с кем можно общаться, а с кем нет.

Неожиданно во мне проснулась упрямство и гордость аристократки, и я приняла решение: написала Норрит письмо с просьбой помочь найти комнату с приличной хозяйкой за приемлемую цену. Помнится, она рассказывала, что у помощника ее отца есть одинокая тетка.

— Я хочу разорвать контракт, — огорошила Освальда за ужином, когда мы сидели за столом одни.

Он поперхнулся, закашлял.

— Вы заболели? — просипел через силу.

 — Срочно зову Кратье!

— Я вполне здорова, — произнесла серьезно.

Застывшему статуей герцогу понадобилось время, чтобы прийти в себя.

— Допустим. А Вейре? Вы подумали о нем?!

— Я же не уезжаю на край света! Он сможет приезжать ко мне в любое время, — пыталась говорить спокойно, но голос дрожал, и больше походило, что я оправдываюсь. Более кусок в горло не лез, и я перестала изображать, что пытаюсь есть. — Или я к вам.

— Вы хотя бы понимаете, чего лишаетесь?

— Да, — я ожидала от Веспверка скандала, криков, упреков, а он говорил тихо, четко, как с неразумным ребенком, лишая уверенности, которой и так немного.

Я скорее храбрилась, чем действительно верила, что сейчас поступаю верно. Здравый смысл спорил с гордостью, надежды на будущее с сытым и теплым настоящим, упрямство с неуверенностью в себе.

— Когда закончатся сбережения, на что будете жить?

— У меня есть голова на плечах.

— Кажется, головой вы ударились при падении, потому что то, что несете — чушь! Будь вы хоть безукоризненной гувернанткой — с трудом сможете обеспечить себя.