Любовь без поцелуев (СИ)

Стоял там, в ледяной воде, возле моего лица плавали листья, какие-то бумажки, одуряюще пахло бензином. А я не хотел подыхать. Очень не хотел.

А потом я упирался руками и ногами в цементные стенки, сдирая кожу и уделывая в хлам одежду, напрягаясь так, как не напрягался никогда, и залез повыше, в меня вцепились и вытащили, наконец. Я валялся на земле, выплёвывал горькую грязную воду, с меня текло ручьями, но я улыбался – я остался жив. Потом мы пошли домой к одному однокласснику, пили горячий чай, пытались высушить мои шмотки – утюгом, феном его матери, над плитой держали.

Нихрена не вышло, дома мне за мой внешний вид пиздюлей вломили знатно.

Потом я часто возвращался к этому колодцу, заглядывал туда и вспоминал, как это страшно. Когда, как ни вертись, ничего не сделаешь. Вообще.

Упади в ту яму кто другой в тот день – он бы точно помер. Из всей нашей компании я был самым сильным и высоким. И самым закалённым – даже не чихнул после этого.

А яму потом замуровали. Какой-то алкаш умудрился туда навернуться по темноте – и пиздец. Выбраться сил не хватило и замёрз он там тихонечко.

Но сейчас мне страшнее. Я не знаю, что делать. Я, блядь, я – не знаю что делать. Не понимаю, что происходит.

Я, несколько часов назад, уже мысленно отправился в колонию. Я отлично о планах директора на мой счёт знаю. Что если он меня хотя бы на том, что я кого-то вилкой ткну, поймает, мне уже напишут, что я тут резню бензопилой устроил. А колония – это пиздец. Потому что ничего нормального после неё уже не будет. Для меня. Это у Танкиста в голове вся эта блатная романтика, а мне это ни в пизду не сдалось.

Я уже прикинул, как выйду и, нахер, живым в асфальт закатаю директора, Азаева и прочих – за компанию. Выслежу, выловлю – не сейчас, так потом. Я же мстительный. Мне кто дорогу перешёл, тот жить не будет. Я это четко для себя решил и пофигу, как дальше пойдёт. Если эти мудаки решили, что они меня поймали, то флаг им в жопу и барабан на шею. Я знаю – не сразу всё получается, не сразу, как надо. Значит – подождёшь, отдышишься и снова пробуешь. И снова делаешь. Пока не будет, как мне хочется.

Так я лежал там в темноте на слежавшемся вонючем матрасе и думал.

А потом двери открыли. А там Макс, улыбка до ушей, очередная «посмотрите-какой-я-гламурный» рубашка и заява: «Тебе ничего не будет!»

Сказать, что я охуел, – это слабо сказать, я с большой буквы, да все большие буквы, вот так – ОХУЕЛ. Он с директором договорился? Как? С нашим директором дела иметь – это кем надо быть! Наш Таракан тот ещё тип, он не только сам без мыла куда хочешь залезет, так ещё за собой мешок протащит.