Любовь-война

К счастью, за едой друг, как и я, почти не участвует в общем разговоре, лишь хмуро кивает, если к нему обращаются, так что завтрак проходит относительно спокойно.

Однако сразу после него начинается настоящее сумасшествие. На выходе из столовой меня отлавливает наша вожатая Ольга, за спиной которой толпятся мои соседки по комнате, и начинает верещать на всю округу:

- Как ты могла так поступить, Кристина? Портить чужие вещи – это верх наглости и безответственности!

Естественно, на ее визг сбегается чуть ли не весь лагерь. Скучковавшись, ребята с интересом наблюдают за нашими разборками.

- Платье мне очень дорого! – всхлипывая, вклинивается Арина, которая, судя по ее распухшим глазам, так и не переставала реветь. – А ты просто взяла и искромсала его в клочья!

- Это клевета, - глядя прямо в глаза вожатой, говорю я. – Я не портила ничьи вещи.

Одно дело признаться в содеянном девчонкам, и совсем другое – взрослым. Они ведь могут и родителям нажаловаться, а отец с меня за такое три шкуры спустит.

- Но… Девочки сказали, что ты во всем призналась, - растерянно хлопает глазами Ольга.

- Мало ли что они сказали! – я изображаю возмущение. – Вы что, им просто на слово поверили? А где доказательства?

- Кристина, но зачем же девочкам на тебя клеветать? – вопрошает вожатая, но по лицу видно, что ее боевой настрой идет на спад.

- Откуда я знаю? – складываю руки на груди. – Может, они меня ненавидят и решили свинью подложить? Сами изрезали эту юбку, а на меня свалили!

Специально неправильно называю предмет одежды, чтобы моя непричастность к произошедшему казалась более правдоподобной. Типа я знать не знаю подробностей.

Вожатая в замешательстве оглядывается на Нарьялову, которая, судя по ее раздувающимся ноздрям, вот-вот вцепится мне в волосы. Эх, как бы я хотела, чтоб она решилась. Вот тогда бы я задала ей настоящую трепку под видом самообороны.

Но Арина – трусиха до мозга костей. Ввязаться в драку для нее – смерти подобно. Поэтому она лишь пуще заливается слезами и вновь пытается убедить Ольгу в том, что платье испортила я.

Я, в свою очередь, напоминаю вожатой о презумпции невиновности и всем своим видом изображаю оскорбленную невинность, мол, как вы вообще могли про меня такое подумать? И, надо сказать, мое железобетонное спокойствие на фоне бурной истерики Нарьяловой выглядит крайне выигрышно.

Вскоре Ольга понимает, что никаких фактов против меня у нее нет, и, пообещав Арине, что обязательно займется поиском виноватого, удаляется. Разумеется, это ее обещание – лишь попытка успокоить зареванную Нарьялову, поэтому я облегченно выдыхаю.

Смерив своих соседок уничижительным взглядом, разворачиваюсь в сторону домиков и чуть не впечатываюсь в Шульца, которой стоит прямо передо мной, засунув руки в карманы.