Иван Опалин

 – Его за то убили, что он селькором был… всех выводил на чистую воду… Бабу ту уже потом приплели, когда стало ясно, что скрыть убийство не удастся… А она с кем только не блудила… И на суде горой друг за дружку стояли… Потому и сроки получили, можно сказать, пустячные…

Опалин нахмурился. Совсем недавно он готов был поверить, что комсомольцы сказали ему правду и что убийство селькора не имело никакой подоплеки, кроме личной. Теперь же оказалось, что все было совсем не так. Да еще убийство изначально пытались выдать за несчастный случай, и если бы доктор Виноградов был не в порядке, он вполне мог не заметить…

«Не, в этих местах надо держать ухо востро», – решил Опалин.

Он попрощался с фельдшером и направился к ожидавшей его карете – пардон, телеге.

Глава 11

Дела минувших дней

– Тот момент, когда начинаешь воспринимать жизнь как шагреневую кожу, которая сокращается с каждым днем, и есть начало старости, – сказал Платон Аркадьевич. – Верно я говорю, Лидия Константиновна?

Ермилова машинально поправляла шаль на плечах. Услышав вопрос учителя, она подняла глаза. Вообще она недолюбливала разговоры о старости, о смерти, и ей всегда было нелегко поддерживать их.

– Опять Лев Толстой сказал? – спросила она с бледной улыбкой.

– Нет-с, – ответил Киселев, усмехнувшись. – Мое собственное… выстраданное, так сказать, – добавил он, покосившись на отца Даниила. – Я недавно Бальзака читал… Неровный писатель, но идея шагреневой кожи – чертовски хороша.

Учителя и присоединившийся к ним священник пили чай в саду под раскидистым кленом. На какую-то долю мгновения Лидию Константиновну посетило головокружительное ощущение, что время обратилось вспять и что революция, голод, разруха и всеобщая озлобленность только снились ей.

Вот-вот из-за дерева выйдет стройный управляющий Витольд Чернецкий, кузен Зинаиды Станиславовны, и скажет…"

"Тут она увидела толстовку Киселева, заплаты на рясе отца Даниила и очнулась. Ничего не будет, все уже было. А в настоящем – только скудость, тяжесть и ужасная одежда (Лидия Константиновна ненавидела толстовки, кепки, косоворотки и тому подобную гадость). Она недовольно поморщилась, Платон Аркадьевич решил, что ее гримаса относится к нему, и запнулся.

– Кажется, я впервые слышу, что вы хвалите какого-то писателя, кроме покойного графа Толстого, – заметил священник с улыбкой.

– И надо же вам было отлучать его от церкви! – вскинулся учитель. – Поймите, этим поступком вы оттолкнули от православия почти всех мыслящих людей…

Отец Даниил почувствовал себя точно так же, как любой другой человек, которого обвинили бы в том, к чему он не имел ни малейшего отношения. В то же время у него не было никакого желания поддерживать обвинение против организации, к которой он принадлежал.