Иван Опалин

 – А вот если мы в конце покажем бесплатную фильму…

Слово «фильм» в то время употреблялось в женском роде."

"– Ну и как фильма с Китоном поможет нашему делу? – возражала Демьянова. На лице у нее были ссадины, оставшиеся после столкновения с воинственной Зайцевой, углы рта оттянулись книзу. Она явно обрадовалась появлению нового лица и сказала подчеркнуто громко: – Здорово, товарищ Опалин! – после чего крепко, по-мужски, пожала его руку.

– О, Ваня, ты как раз, – объявил Проскурин. – Слушай, повлияй ты на владельца кинопередвижки, а? Кулак, чистый кулак! Не хочет нам помогать с бесплатной фильмой, я, говорит, за деньги работаю…

Кинопередвижкой тогда называли проектор, который возили из деревни в деревню на лошадях и устраивали сеансы там, где еще не было кинотеатров.

Фильмы обычно попадались старые, проверенные временем – комедии, мелодрамы с Верой Холодной, титры которых были написаны еще по старой орфографии, так что по-своему Демьянова была права, когда говорила, что кино им ничем не поможет. Проскурин же мыслил иначе: объявление о бесплатном фильме поможет заманить побольше зрителей, которым оратор будет раскрывать глаза на грабительскую сущность отца Даниила.

Гостю не очень понравилось, что его пытались привлечь к решению проблем, которые его не касались, но он не хотел ссоры и потому уклончиво пообещал поговорить с владельцем кинопередвижки.

– Он у Пантелея Никифорова остановился, – сказал Проскурин. – Ты с ним обязательно поговори, а если понадобится, то припугни. Пусть проявит сознательность, мы же не для себя просим…

– А где вы столуетесь? – спросил Опалин, который вообще-то пришел сюда по совсем другому поводу.

Он хотел разузнать, можно ли ему наладить свое питание отдельно.

– Да пока нигде, – удрученно ответил Проскурин, глядя на него с высоты своего немалого роста. – Местные комсомольцы подкармливают. Дуня вчера пыталась картошку сварить, чуть избу не спалила.

– Тебе надо, сам и вари, – огрызнулась Демьянова. – Я тебе говорила, что я не кухарка. И не прачка!

Опалин понял, что разговоры об этом, наряду с нежеланием Проскурина расписаться, составляли главный камень преткновения между его собеседниками, и ему стало скучно.

Все это попахивало мещанством, и даже хуже того – безнадежной пошлостью, которую он инстинктивно не переносил.

– Слушай, Вань, а это правда, насчет портрета? – спросил у него Проскурин, очевидно, желая сменить тему. – Правда, что он сам собой вернулся на место?

Замявшись, Иван подтвердил, что так оно и есть.

– Боже, как же я хочу в Москву, – неожиданно проговорила Демьянова, и неподдельная тоска зазвенела в ее высоком чистом голосе.

– Не божись, – одернул ее комсомолец.