Иван Опалин

Он сам был родом из деревни, но редко вспоминал об этом, потому что ничего хорошего в этих воспоминаниях не было. И сам он давно считал себя городским человеком – не потому, что город был к нему добрее, а потому, что городская жизнь протекала на совсем другом уровне. Как бы тяжело и бедно ни приходилось ему, в городе было электричество, трамваи, газеты, больницы, библиотеки, полные книг. Город развивался, деревня стояла на месте. И здесь, в Николаевке, Опалин особенно остро чувствовал, что деревня враждебна городу – хотя по молодости он еще не понимал, во что это противостояние выльется через несколько лет.

Вернувшись в усадьбу, он проверил, на месте ли рапира, и, убедившись, что никто не трогал ее в его отсутствие, достал бечевку, позаимствованную у Терешина, и стал задумчиво смотреть на нее. Когда Лидия Константиновна позвала его ужинать, бечевку он проворно убрал, а за столом вел себя как обычно. После ужина Опалин удалился к себе и вскоре потушил свет.

На усадьбу опустилась ночь. Луна выплыла на небо; высыпали звезды. Поскрипывали кузнечики, в ветвях жасмина негромко щебетала ночная птица.

Потом по земле побежала тень.

Она приблизилась к спящей усадьбе, обогнула ее и, заметив открытое в нижнем этаже окно, подтянулась на руках и забралась внутрь. Прошло несколько минут. Птица умолкла. Ночной ветер качнул ветви деревьев, листья зашептались, и в следующее мгновение страшный грохот сотряс дом."

"Грохот повторился, перемежаясь истошными воплями, щедро сдобренными последними, а также предпоследними словами. Во флигеле Лидия Константиновна в ужасе подскочила на кровати и бросилась к окну, гадая, что происходит.

У себя в комнате Платон Киселев спрыгнул с постели, схватил оружие, отодвинул засовы и бросился в коридор.

В потемках он споткнулся и упал раз, другой, но все же добрался до противоположного крыла дома, из которого шел шум. Дверь одной из классных комнат была распахнута настежь, и оттуда лился электрический свет. Внутри лежали в беспорядке столы и стулья, а посреди комнаты стоял с вдохновенным лицом Иван Опалин, грозя люстре из сверкающего браунинга. Присмотревшись, Платон Аркадьевич увидел, что на люстре сидит человек.

Глава 16

Ночной гость

– Слезай! – заорал Опалин.

По правде говоря, к своему приказу он прибавил много энергичных выражений, не одобренных словарями, так что даже Киселев, который много чего успел в своей жизни наслушаться, поглядел на молодого человека с невольным уважением.

– Куда я слезу, – бубнил сверху ночной гость, – ты меня стрельнешь…

– Я в тебя и так выстрелить могу!

– Ой, мама, – простонал незнакомец и, судя по его движениям, попытался перебраться на потолок. Люстра закачалась.