Иван Опалин

Чем ближе человек к верхам, тем многослойнее ему приходится быть — и изворотливее.

«Напрасно я гадаю, — с досадой размышлял Опалин в одну из бессонных ночей. — Снял же он случайно Машу в Париже, понятия не имея, кто она… И включил снимок в те, которые должны были оказаться на выставке. Но раз она мне оставила свою фотографию, значит, дело не в ней. Что-то там было еще… И Доманин не понял, потому что не мог знать… просто не мог…»

Прошло еще несколько дней. Никто не навещал его, не звонил, не слал телеграмм. Опалин счел, что его все забыли, и с изумлением обнаружил, как мало его это трогает.

Он тоже был близок к тому, чтобы всех забыть и начать свою жизнь, если понадобится, с чистого листа.

В апреле он вернулся домой. Денег оставалось в обрез, а продукты еще в начале года подорожали на треть. Война с Финляндией окончилась несколько недель назад, и о ней уже мало кто вспоминал.

Когда Опалин явился на работу, Николай Леонтьевич поглядел на его измученное лицо, на поступь, которая выдавала в его подчиненном еще не вполне здорового человека, и нахмурился.

— Вот что, Ваня… От выездов я тебя пока освобождаю.

Будешь работать в кабинете, консультировать коллег. Опять же, стажеры у нас бывают, будешь им помогать советом… Что это за бумажка у тебя?

— Мне нужно оружие, — сказал Опалин, кладя бумагу на стол перед начальником. Так как Соколов забрал его пистолет, прежде чем погнаться за Храповицким, с получением ТТ обратно возникли некоторые сложности — пистолет проходил как улика.

— Будет тебе оружие, — проворчал Твердовский. — Ты, главное, Ваня, не дури. Когда поправишься, будешь выезжать и работать, как раньше.

— Я не буду дурить, — сказал Опалин после паузы, думая о разгадке гибели пяти человек, в общих чертах ему уже известной. Но обсуждать это он ни с кем не может, поскольку вовсе не горит желанием к погибшим присоединиться.

Иван поднялся в свой кабинет — и увидел, что все коллеги уже в сборе. Не хватало только уволившегося Казачинского. Петрович, Антон, Терентий Иванович, фотограф Спиридонов, Горюнов, Фиалковский… даже Никифоров с его Фрушкой, при виде Опалина радостно завилявшей хвостом.

— Ты, Ваня, должен нас простить, раз мы тебя не навещали в санатории, — сказал Петрович. — Звонили доктору твоему постоянно, но он не разрешал. Говорил, ты в таком состоянии духа, и тебе надо побыть одному, чтобы собраться. Говорил, ты из таких больных, которых визиты только раздражают.

Вот тебя и забыли, забыли. А доктор, конечно, слишком много на себя взял. Нельзя так категорично судить о человеке, нужен ему кто-то или нет.

— Как же я рад всех вас видеть! — вырвалось у Ивана.