Иван Опалин

 — Я никого не убивала! Как же это ужасно… Надя, скажите ему! Надя, вы же знаете — моего брата расстреляли чекисты, ни за что, и теперь меня тоже… хотят… О-о-о!

Она голосила, сыпала словами, скулила, умоляла, припоминала какую-то прабабку, которую кто-то проклял, из-за чего все потомки потом имели неприятности, родителей, которые любили не Екатерину, а ее брата, жаловалась на дороговизну, на селедку, которой ей не хватало во времена военного коммунизма, и тут же говорила, что селедка была дрянь, а некоторые получали очень хорошие пайки, и только ее жизнь всегда обделяла.

Это был непрекращающийся бессвязный поток жалоб, слез и истерических гримас, рассчитанный главным образом на Надю, которая слушала учительницу с расширенными глазами и с недоумением косилась на Опалина.

— За что, за что мне все это… — причитала Екатерина Александровна.

— Будет тут представление устраивать, — одернул ее Опалин. — На крыше остались твои следы, наверняка и лом есть, или что-то еще, чем ты глыбу отколола и столкнула вниз.

Учительница внезапно замерла и поглядела на него с ненавистью."

"— Ты ведь долго это обдумывала, да? Вертелась вокруг дома, прикидывала варианты… Кто-нибудь найдется, кто тебя вспомнит.

Обязательно найдется… Есть показания вагоновожатой, которая заметила, что Галю Евлахову толкнули под колеса. У нас много чего есть… И свидетель, который видел, как ты Анечку уводила из магазина… Она потому и пошла с тобой так легко, что видела тебя раньше…

Надя открыла рот:

— Послушай, я не понимаю… Галя… Анечка… Лиза… Зачем ей это?

— А зачем жена Евлахова не хотела, чтобы учительница к вам домой ходила? Он же ходок! Кобель! Должность хорошая, деньги… Но вот разводиться он не хотел, его и так все устраивало! Да и партия очень строга насчет моральной линии… Одной бабе, к которой подкатывал, говорил, что жить без нее не может, мол, женился бы хоть сейчас, если б не дети… — Говоря, Опалин внимательно следил за лицом Екатерины Александровны, и по тому, как оно замкнулось, понял, что попал в точку.

 — Врал он, понимаешь? Такая у него была отмазка — если бы не дочери, он бы прямо сейчас, ага! В загс под ручку! И нашлась одна, которая эти слова всерьез приняла… Решила, если избавить его от детей, он станет свободен! Женится на ней и будет ее, только ее… А ей уже за тридцать, понимаешь? Другого такого шанса не будет… ведь так вы решили, Екатерина Александровна? А? Шпрехен зи дойч?

Черт его знает, откуда в сознании Опалина, никогда никаких иностранных языков не изучавшего, всплыла эта немецкая фраза.

Учительница медленно скрестила руки на груди и распрямилась на стуле.

— Это все прабабушка, — упрямо проговорила она. — Ее прокляли, и с тех пор нам никогда не везло.