Канарейка для Ястреба. Реальная Жизнь.

Проходит вдоль растерзанных тел, покуривает дорогущую сигару, от которой пахнет невероятно. Этот запах перебивает даже вонь пальбы и смерти.

Запоминаю этот аромат амброзии и пепла.

Потом, когда поднимусь, буду курить только такие.

Наблюдаю заторможенно, как подходит мужик в белоснежном, мать его, без единой складочки, костюмчике ко мне, губы в омерзении сжимает.

Охреневаю, окидывая его взглядом, нигде не пятнышка, да еще и шляпа на башке белая. Останавливаю взгляд на блеклых глазах. Взгляд не прячу. Мне по хер. Умирать, так мужиком, а не сыклом дешевым."

"К виску прикладывают разгоряченное дуло проработанного ствола, валят на колени перед старшим.

— Не за тех ты воевал пацан, знаешь меня? — говорит с акцентом, почесывая будто в раздумьях седую аккуратную бородку.

Киваю. Хана мне.

Смерти своей в глаза смотрю. Либо пепельный блондин, либо совсем седой не разобрать, и глаза светлые, безжизненные, выцветшие прям. Русская братва. Лютые.

Затягивается и дым в мою сторону пускает, а я принюхиваюсь, как обдолбанный к запаху курева.

— Звать как? — фокусирует взгляд на мне.

— Тандер. — отвечаю коротко.

Ухмыляется, весело ему, а здесь, на поле бойни, чуваки лежат с которыми путь прошли.

Здесь Вар — приютский коришь мой лежит с пулей в башке. Крис умирал дольше, в живот словил огнестрел. Я тащил его в сторону, прикрывал, а как очухался от бойни этой, взгляд кинул и остекленелый взгляд меня встретил.

Мы с Крисом жизнь прошли, с самого приюта вместе. Помню, как пацанами булки в магазе своровали, жрать то хотелось, а нечего. Потом в карцере на бетонном полу отлеживались избитые, полуживые. С нами еще один пацан был хилый, плохо его помню, новенький был… Там и помер.

Воспаление легких схватил.

В трущобах ад, а в приютах трущобных — беспредел…

Голос с акцентом отвлекает.

— Гром… Не подходит тебе кликуха твоя.

— Какая есть. — в ответ лыблюсь и в глаза смотрю, не отвожу своего взгляда, все равно помирать. Готов к этому. Привык уж по минному полю ходить, все равно знаю, однажды рванет.

Вот и пришло мое “однажды”, не дало себя долго ждать. Скоро слягу рядом с пацанами своими.

— Борзый. Наглый. Голодный. Страха в тебе не чую. Обычно от людей вонять начинает, как подхожу.

— Да мне насрать, будь ты хоть сам дьявол.

 — резво отвечаю и армейский ботинок держащего меня бугая всеми ребрами чувствую, заваливаюсь вперед мордой в кровавую грязь, за шкирку тянут и опять усаживают на колени.

Зря нарываюсь. Зря провоцирую, но по-иному вести себя не приучен.

Мужик затягивается и дымит, не переставая. Кажется, что обдумывает каким образом порешит меня. Про него слухи ходят. Людей потрошить перед смертью любит, не с проста-то прозвище Ваня Кровавый.

Улыбается. Странный тип. Вроде не совсем в адеквате.

— В бою тебя заметил, пацанчик.