Лучший друг моего парня

Пока сверху капает дождь, смешиваясь с моими слезами.

Защищаю курсовую одной из последних. Пока жду своей очереди за столом, за которым мы часто сидели с Мироном, постоянно бросаю взгляд на его пустующее место. Боюсь, как бы он не вошёл в аудиторию и не сел рядом как ни в чем не бывало. Но Гейден так и не появляется.

Добираюсь до дома и падаю лицом вниз на кровать, игнорирую смех Марины и её парня в соседней комнате. Скоро я съеду. Лежу неподвижно несколько часов, пока не проваливаюсь в сон. Просыпаюсь от настойчивого звонка Соколовой.

Саша пришёл в себя, и его можно и нужно навестить.

Что я и делаю на следующее утро перед учёбой. Увидев меня, Соколов закрывает глаза и делает вид, что спит, всё время пока я нахожусь в палате. Может, это и к лучшему.

Тем же вечером от матери Саши мне на карту падает ещё одна «материальная помощь». И жить становиться чуть легче, хотя тошнотворное ощущение грязи никуда не девается, лишь усиливается.

Гейден не появляется на учебе несколько дней. Щадит моё эмоциональное состояние? Или пустился во все тяжкие? Нашел себе новую игрушку? Или пошёл в тот клуб, где мы впервые встретились, и купил себе ещё одну девственницу в личное пользование?

Ответ на эти вопросы я получаю через неделю после нашего разговора у него в машине.

Я сижу у Саши в больнице. Он продолжает игнорировать моё присутствие, что мне только на руку.

Иногда я подаю ему стакан с водой или сажусь рядом и сплетаю наши пальцы, когда в палату заглядывают медсестры.

Все умиляются нашей ненастоящей любви.

Я не задаю Соколову вопросов о том, кто с ним был в машине, и он ничего не спрашивает о том парне. Между нами целая пропасть недосказанного, но никто не хочет говорить вслух о неприятных темах. Дело в Мироне. Но его мы тоже не обсуждаем. Будто той ужасной ночи на трассе и не было. Будто всё закончилось тогда, в «майбахе», когда я взяла платиновую карточку.

Устроившись на диванчике в другом конце палаты с ноутбуком на коленях, готовлюсь по лекциям к будущей сессии. На почту падает письмо, навожу курсор и не успеваю щёлкнуть по нему мышкой.

— Иди сюда, — сипло произносит Соколов.

Поднимаю на него взгляд.

Его торс перемотан бинтами. Одна нога в гипсе. На лице пара ссадин и гематом. Но его жизни больше ничего не угрожает.

Он больше не сюсюкается со мной, не зовёт меня «малыш» и даже по имени очень редко, только при матери или медицинском персонале. Поэтому я встаю с места и без лишних вопросов подхожу к своему «любимому парню».

— Что такое, «малыш»? — произношу ласково, касаясь кончиками пальцев его волос.

Соколов отклоняет голову и еле заметно морщится. Не отвечая, протягивает мне свой телефон, и я чувствую, как сжимается ни на секунду не перестававшее ныть сердце.