Крамола. Книга 1

И едва они ушли, как он ощутил бессилие и упадок духа; хотелось куда-нибудь спрятаться, забиться в щель…

Андрей пришел к дому владыки, проник через конюшню во двор и нашел Никодима.

— Ну, доигрался? — спросил кучер.

Ответить ему было нечего.

— Где каратели? — поинтересовался Андрей.

— Говорят, у Больших Камней… Верст сто двадцать… Ждешь?

— Что же мне делать? Выйду и сдамся, — сказал Андрей.

— Так вот пойдешь и сдашься? Мол, берите меня, я бунт поднял?.. Нет, ребята, худое вы дело затеяли. Вместе с братом своим единоутробным.

— А что — Саша? — насторожился Андрей.

"

"— Из монастыря сегодня пришел, у владыки сидит, — конюх вздохнул. — Навстречу Нарокову собрался. С иконой, говорит, пойду, не тронет… Да ведь нынче на икону помолятся и идут на грешное дело. А про князя и вовсе эвон что говорят… Владыка держит племянника, да где же вас удержишь? Смотрю я на вас, с самого детства смотрю, — вы словно по две жизни прожить собираетесь. Одна комом, дак я за другую. Уж там-то все ладно сделаю, все благополучно, .. Худо, ребята, худо.

Он поершил шипы на сухой ветке, занозил ладонь. Долго выкусывал занозу, но, так и не достав ее, заслюнил, затер в кожу — ладно, не первая и не последняя.

— Ты послушай меня, старика, послушай, — вновь заговорил он. — Вот сдашься ты карателям, они тебя скорее всего повесят. Нынче, говорят, на столбах вешают, даже виселиц делать некогда. Оно и понятно: столь народу перевешать надо! Повисишь на ветру, снимут тебя и закопают. За кладбищенской оградой. И забудут. А ты ведь не так хотел? Не так! Ты хотел, чтоб тебя мучили долго и чтоб народ смотрел на твои мучения. Смотрел и душою гневился на мучителей. И чтоб к тебе, повешенному, народ шел и плакал бы у столба, как у распятия.

Может, умом-то ты до такого не додумывался, но нутром так хотел. Иначе-то зачем сдаваться? И когда вокруг твоей смерти страсти поднимутся, когда ты и мертвый за собой народ поведешь да еще пуще дух его укрепишь, — слава тебе будет и любовь. И людям польза великая. — Никодим бросил шиповник, отряхнул руки. — Да не будет так, Андрей. И брат твой беды не остановит. Раз Есаульск выбрали карать — карать и станут. Чтоб другим неповадно было супротив власти идти. Нароков — он тоже человек подневольный. Легче с Соломатиным было договориться, он хоть сам себе голова. Купчишки вон что, примолкли сразу? А-а! Они уже списочки составляют, кого на столбы поднимать, и золотишко готовят, что вам сулили. У них свой подход. На тебя плевать станут, а купчишек добром поминать. Вот как, парень…

— Не может быть. Нет! — Андрей откашлялся. — Не верю… Ты все врешь, Никодим! Народ от испуга робеет, слова сказать боится, а в душе он не такой. Я же помню, как было на кладбище, когда семью скорняка хоронили и я обратился к народу.