Манускрипт дьявола

– Приумножаю, так сказать, славу нашего края, – гордо объяснил Онищев, пока его гость осматривал экспонаты.

Максим улыбнулся, подумав, что столетнее седло, пусть и отлично сохранившееся, вряд ли сильно приумножит славу Шаболина, да и остатки старой посуды тоже, но спорить не стал. Он любил таких увлеченных старичков. «Дед, конечно, малость сдвинутый, но зато занятный».

Его уважение к Онищеву возросло, когда старик пересказал историю любовницы Шаболина практически в том же виде, в каком она была известна Максиму – за исключением одной детали, которую Максим счел несущественной.

Только Арефьев почерпнул свои сведения из бумажных источников, а Николай Ефимович имел дело с живыми свидетелями прошлого.

– Бабка у нас одна была, уже не в себе от старости, – сказал он. – Родилась в городке, от которого сейчас одно село осталось, да и то на ладан дышит, а потом вслед за мужем перебралась в нашу деревеньку. Тут и померла. Лет ей было, думаю, под сто, не меньше. Вот она, Груша, и рассказывала мне о том, как нянькой к ней взяли женщину, которая была горничной у погибшей Ольги Провординой, и та много с ней говорила о произошедшем.

Груне тогда было, как я думаю, лет шесть, то есть что-то она уже понимала. Да и память у нее была хорошая: кто час назад в гости заходил, не помнила, а все, что рассказывали чуть не сто лет назад, в лицах могла повторить. Говорили еще, что Шаболин, узнав о смерти любовницы, пытался с горя руки на себя наложить, но уж об этом я ничего не знаю. Может, и врали.

Максим внимательно слушал. Пока то, что говорил Онищев, не расходилось с тем, что он знал.

– Я-то сам когда-то сильно интересовался этой Ольгой, – продолжал старик.

 – Даже больше, чем ее драгоценностями. В архивах рылся, все хотел узнать, кто же она такая. И выяснил кое-что очень интересное… Ожерелье-то с изумрудами было ее собственное, а вовсе не подарок Шаболина!

– Как – ее собственное? – недоверчиво спросил Арефьев.

– А вот так. У Ольги хранилось подробнейшее генеалогическое древо, из которого явствует, что род свой она вела от некоей Элизабет Кроуфорд. Если я имя правильно прочитал, конечно… Кроуфорды в шестнадцатом веке заполучили это ожерелье, уж не знаю, какими путями, и во всех их завещаниях говорится о том, что ожерелье передается потомкам с условием – не носить его, а лишь хранить.

– Зачем?

– Откуда ж я знаю? Должно быть, какое-нибудь родовое проклятие – у них в Англии с этим просто было…

– Как в Англии? – спросил окончательно запутавшийся Максим.

– А ты полагаешь, милый мой, Кроуфорд – русская фамилия? – поддел его Онищев. – Англичанами оказались Ольгины предки, причем не из бедных. Должно быть, потому изумруды и не продавали – нужды в этом не было.