Марь

А тут, как говорится, перебор вышел. Потому и невеселое настроение у охотников. Боятся: а вдруг промхозы, не сумев в прошлом году сбыть на торгах всю пушнину, возьмут да перестанут принимать соболя? Тогда вся надежда на дичь – уж эти-то их трофеи и местная торговля возьмет при нынешнем дефиците товара на продуктовых прилавках.

Чудные все-таки эти капиталисты, думает Ерёма, которого сама жизнь заставила разбираться в тонкостях мировой экономики. Всякую дрянь берут – лишь бы подешевле вышло, а того не видят, что соболь, который везут на аукцион с Дальнего Востока и из Сибири, – вольный.

Мех его богатый, шелковистый – другого такого больше нигде нет…

– Голова, однако, болит? – заметив, как страдает с похмелья ее муж, спросила Арина.

– Болит… – угрюмо буркнул Ерёма. – Видно, лишку вчера хватил… Но ведь надо было покойника-то уважить…

– А ты горячего супу поешь – сразу полегчает, – говорит Мотря. – Садись за стол – я сейчас только чашку возьму.

С этими словами она достала с посудной полки алюминиевую миску и, черпанув из кастрюли деревянным половником варева, наполнила ее до краев. Чертова женщина! Неужто забыла, что я не люблю жрать из мисок, поморщился Ерёма.

Я ж обжигаюсь об это железо… Для чего ж тогда чэмэ, эти деревянные чашки? Чтобы они только глаза мозолили? Но вслух он ничего не сказал, только глянул с укором на Арину: дескать, а ты что молчишь? Или не видишь, как издеваются над твоим мужем?

– Ешь, – сказала Мотря, подавая ему горячее.

Ага, сама вон обожглась, глядя, как женщина дует на свои пальцы, ухмыльнулся Ерёма. Но делать нечего. Взяв в руки свою любимую деревянную ложку, которую ему еще дед когда-то вырезал из березы, он принялся хлебать.

Юшка обжигала гортань, тяжело проваливаясь в желудок.

– А вот тебе, сынок, и лепешечка, – взяв с пылу-жару колобо, тут же подсуетилась старая Марфа Савельева. – Три штуки с собой тебе положу, а эту тут съешь.

Ерёма поморщился.

– Нет, мать, я только юшку выхлебаю… Иное сегодня в горло не идет, – произнес он.

В отличие от молодых, которые в разговоре путают русские слова с тунгусскими, мать говорит только на своем. Порой ее даже трудно бывает понять, потому как богат он – язык ее предков. Она и детей учила ему, но вот пошли они в школу и все забыли, потому как там преподавали только на русском.

Вот и умирает потихоньку язык орочонов – одни старики только и говорят теперь на нем.

Был у них в здешней школе один учитель, который все пытался защищать родной язык, так его быстро на место поставили… Зачем, говорят, против течения плывешь? Есть, мол, один общенациональный язык – и достаточно. А он: да я, мол, ничего не имею против этого вашего общенационального, но я хочу, чтобы и свой родной мы не забывали.