Измена. Верни мне мою жизнь (СИ)

Ночной город кокетливо подмигивал иллюминацией, и я только сейчас понял, что прошёл почти год, как Полина всё узнала. Как мы могли бы не быть вместе. Как я никогда бы не узнал о ребёнке. Но Полли дала мне шанс, просто поверила в меня, как верила весь наш брак, и я очень старался не облажаться. И сейчас весь груз прожитого времени вдруг свалился мне на плечи, и я с ужасом понял, что не переживу, если с Полиной или малышкой что-то случится.

Пролетел на красный. Плевать, потом разберусь. Здание клиники показалось через три квартала, и я, бросив машину прямо у входа, поспешил вытащить Полину. Навстречу вышли охранник и администратор. Узнав в чём дело, девушка попросила не переживать и убежала за креслом. А я не переживаю, у меня просто нервы тонкие.

Через полчаса мы были в палате. Медсёстры приходили, ставили какие-то капельницы. Я мерил шагами комнату и бегал за холодной минералкой для Полины. Она перестала стонать, только кривилась, когда очередная схватка приходила. На лбу у неё выступили бисеринки пота. Тяжёлое дыхание и подрагивающие губы.

— Всё будет хорошо, — я присел на корточки возле кровати и погладил Полину по запястьям. Поднялся выше, убрал прядь с лица. — Ты помни, что всё будет хорошо…

— Мне будет больно… — задохнувшись слезами, призналась Полина, и я совсем растерялся. Мне хотелось прижать её к груди и обнимать, обнимать, обнимать… — Мне уже больно, а потом станет ещё больнее…

— Сейчас эпидуральную анестезию поставят, и боль пройдёт, — успокаивал я, но Полина поймала меня за ладонь и притянула её к своему лицу, провела моими пальцами себе по лбу.

— Гладь меня, — попросила она, и я, сидя на корточках, как гопник, ей-богу, гладил. Убирал волосы от лица, заплетал их короткую косу, чтобы не мешали, растирал холодные ноги, делал массаж. А потом нам сказали, что пора.

Полина так безумно боялась, и я не мог ни поддержать её, ни успокоить. Мне выдали медицинский халат, проводили в комнату, чтобы я обработал руки, обрядился в форму, и даже шапочку дурацкую на голову нацепили. Когда я вернулся в родовую, Полина лежала с каменным лицом. Доктор что-то рассказывал, шутил, но она не реагировала. Я тихонько прошёл и встал в изголовье.

А потом начался ад. Схватки были чаще, доктор то говорил тужиться, то расслабляться. Я, наклонившись к Полине, умолял её потерпеть, и, вот честное слово, мог бы — забрал бы себе всю эту боль, но единственное, что я мог, это успокаивать Полину и держать её за руку. В особо острые моменты Полина держала меня за руку и пыталась мне её сломать. Но я не возмущался, потому что ей больнее и она не заслужила.

— Вознесенский, — прохрипела Полина.