Меня зовут Корокотта

В финальной части прилива к нам подошла лодка-однодревка с двумя гребцами, каждый из которых орудовал веслом со своего борта, и местным смуглокожим и малорослым чиновником в ярко красной накидке на плечах и дхори — куском ткани, обернутым вокруг бедер и завязанным спереди на узел. Говорил он на древнегреческом с сильным акцентом, из-за чего я не сразу понимал его, а он меня, и нам обоим приходилось повторять медленно и по несколько раз. Индус оказался понятливым, терпеливым. Узнав, какие именно товары и откуда мы привезли, сказал, что налог с продаж одна двадцатая, а не пятидесятая, как у римлян.

Поняв, что это не испугало меня, предложил, пока не закончился прилив, ошвартоваться к деревянному причалу, где ко мне придут покупатели и продавцы и, если договоримся, во время отлива сядем на мель и начнем грузовые работы.

В тропиках во время сезона дождей привыкаешь к постоянному запаху гнили, тления, плесени, к вечно сырой от пота или недосушенной одежде, к влажной, изматывающей жаре, из-за чего пропадает желание следить за собой. В нынешней Индии и, наверное, во всех следующих ее вариантах это проявляется ярче, чем в каком-либо другом известном мне месте.

Разве что на островах Новой Гвинеи было так же, я даже подумал, что там живут родственники индусов. Потомки греков, перебравшихся сюда вслед за Александром Македонским, в этом плане стали похожи на аборигенов. По крайней мере, пришедшие ко мне три купца, частично унаследовавшие южно-европейские черты лица и рост, выглядели не лучше местных грузчиков, у которых кожа темнее, поэтому не так бросалось в глаза, что грязная. Компанию им составил толстый иудей, страдавший отдышкой, который на их фоне казался чистюлей и благоухал так, будто похмелился одеколоном. Наверное, недавно сюда перебрался. Где деньги, там иудеи и наоборот. Что первично — не знаю. Зато мне точно известно, что за медный асс предадут родного отца, не говоря уже о конкурентах, с которыми этот сговорился, чтобы сбить цену. Я выпроводил их, сказав, что подожду лучшие предложения. Они сумели скрыть ироничные ухмылки, потому что, скорее всего, контролировали здесь всё и были уверены, что никуда от них не денусь, разве что уплыву в другой порт, но там такие же жулики.

Я не собирался никуда плыть. Даже по тем ценам, что они предлагали, мой навар только на продаже привезенного колебался от трехсот до семисот, а по серебряной посуде даже тысячи процентов. Примерно столько же заработаю в Риме на увезенных отсюда товарах. Просто не хотелось идти на поводу у нечистоплотных дельцов.

Поэтому, якобы провожая купцов, я тихо сказал на иврите сопящему толстяку, шагавшему последним:

— Возвращайся один. Может быть, договоримся.