Мертвая зона

—Нас стерли из информационного поля. И заперли в городе, где творился полный кошмар, все горело и стреляло. Но ни одной пули в нашу сторону! Как будто мы и для местных не существовали. Тогда Барни пошел с ними знакомиться. Поговорил с Муделе — и вернулся с идеей: построить укрепрайон и сидеть, пока не отзовется «Риддеркрафт». Мне понравилось. У меня возникла мысль, что этот кошмар неспроста, что нас как бы проверяют на прочность. И если выдержим, то станем действительно избранными. А ты говоришь, я не сумасшедшая! — воскликнула она с воодушевлением, расправляя плечи. — Я уже тогда поехала!

— Ты всего лишь пыталась рационализировать происходящее.

Это характеризует тебя как абсолютно нормальную.

— Да? — она погрустнела и ссутулилась. — Ладно, расскажу тебе, как я рационализирую... Иногда я мечтаю, чем должна была кончиться по справедливости история «Ландскнехтов». Это невозможно, потому что никакой справедливости нет, одно предательство кругом, но имею я право мечтать, а?.. Будь у меня свой карманный писатель, как у этой идиотки Элис Морган, я бы не выдумывала книжек про войну ради хорошего секса. Я бы заставила его написать о том, как жить по правде! По совести и чести! И в моей книге последним «Ландскнехтом» остался бы настоящий боец.

Не брошенная всеми одинокая девчонка по прозвищу Гаджет, а солдат. Пилот шагохода, тяжелый пехотинец, а лучше — тактический разведчик. Такой, знаешь, из бывших спецназовцев. Чтобы руки в крови по колено!.. Почему по колено, что я несу.. — Она грустно усмехнулась. — Неважно. Такие руки. Главное, они у него растут откуда надо. И этот воин, он бы жестоко отомстил предателям и кукловодам, всем, кто нас подставил. Убил всех до единого. А потом вернулся сюда, отрубил голову Муделе, поднялся с ней на гору, нассал в рот и кинул в пропасть. Вот как надо. Вот как должно быть.

Такого Леха уже не выдержал. Сполз с кровати и встал перед Вик на колени.

— Знаешь, как звенит в ушах от тишины? — спросила она. — Так звенит мое одиночество.

Это конечно нервное, — подумал Леха. Но или я сейчас ее поцелую, или разревусь.

— Не надо, — сказала она твердо.

Леха поднялся и полез в рюкзак за рубашкой.

Нашел повод отвернуться, потому что глаза у него были мокрые.

— Прости, не хотела. Но иногда накатывает — и сил нет никаких.

С тех пор, как ремонтная бригада окончательно впала в нирвану, мне и поговорить-то не с кем. Единственная подружка — и та Йоба. И даже с ней редко видимся. Одичала я, в общем. Ты извини, ладно?..

— Брось. Мы то и дело просим друг у друга прощения.

— Воспитанные, значит.

— Кстати, о воспитании. — Он замер с рукой в рюкзаке. Свежая рубашка, естественно, никак не попадалась. — Я же целый день изо всех сил держался. Ты не представляешь, как трудно русскому человеку говорить «Йоба» и не хохотать.