Мертвопись

Впрочем, в последний момент Тесакин вдруг завозражал по поводу своего дальнейшего пребывания в стенах психиатрической клиники. Пришлось ему объяснить, что это единственный вариант избежать помещения в СИЗО, где условия куда менее цивильные.

Опера захватили с собой из Ромашина и Снякунтикова. Когда у дома Арсеновых они с Тесакиным садились в «Пежо», Жерар, огорошенный тем, что его не приглашают, очень этим возмутился. Встав перед машиной и раскинув руки, он с обидой в голосе вопросил:

– А что это вы Тумирея с собой берете, а меня здесь бросаете? Мне домой ехать не на что, денег ни копейки… Мне что теперь, надо кому-нибудь тут окна побить, чтобы вы меня задержали за хулиганство?! Учтите! Сейчас я буду на всю деревню кричать о правах человека и Женевских конвенциях! Да! Я очень опасный преступник, у меня в голове куча всяких преступных замыслов и умыслов! Меня тут оставлять никак нельзя! Учтите – это смертельно опасно для местного населения! – орал он, потрясая над головой указательным пальцем.

Ошарашенные таким «саморазоблачением», опера рассмеялись. Лев указал ему на место сзади – садись уж… Едва он тронулся с места, из дома выбежал заросший щетиной усач в майке и трениках.

Всплескивая руками, он кинулся наперерез авто и, вглядываясь в кабину, зачастил:

– Ой, стойте, стойте, стойте! Зачем вы забрали с собой нашего учителя? В чем вы его обвиняете? Что он плохого сделал?!

Пришлось еще минуты три объяснять Арсенову, что все хорошо, учитель Тумирей, пройдя курсы повышения квалификации гуру на базе одного из тибетских монастырей, обязательно сюда вернется. Рубен, подбежав к приоткрытому окну задней дверцы, заглянул внутрь салона и уточнил, встревоженно взирая на Евгения-Тумирея:

– Учитель, это правда? Ты вернешься?"

"– Да, сын мой Рубен, я обязательно вернусь! – пообещал Тесакин.

 – Передай всем моим ученикам, что я помню о них, люблю их и обязательно к вам вернусь. Иди с миром к своей семье и не забывай, что миром правит доброта!

Вырулив на дорогу, Гуров через салонное зеркало заднего вида взглянул на машущего рукой Арсенова и, краем глаза взглянув на Евгения-Тумирея, обратил внимание на его мокрые глаза. Это Льва удивило чрезвычайно.

«Надо же! – мысленно отметил он.

 – А мне-то казалось, что он не более чем лицедействует… Смотри-ка! И в самом деле переживает за своих приверженцев…»

Поместив Тесакина в Кащенко, операм пришлось завезти и Жерара на Афонинскую. Выгрузившись из машины на ночную безлюдную улицу, он угрюмо буркнул «Мерси!» и побрел к дому. Высунувшись из своего окна, Стас его окликнул:

– Снякунтиков! Я не знаю, какой там у тебя был Черный хозяин, но у нас всех есть хозяин посерьезнее – это Гражданский и особенно Уголовный кодекс.