Мертвопись

Помнится, после этого произведения у Гурова примерно такие же ощущения внутри остались: тоска, запустение, пыль, паутина и дохлый сверчок в углу. Здесь пыли и паутины не было, но ощущения присутствовали именно такие.

С лестницы следом за охранником спустился старик в спортивном костюме, который висел на нем как на вешалке. Мягкие замшевые ботинки на ногах были легкими, но и в этой обуви человек шел, шаркая подошвами по ступеням. Сколько же ему лет, подумал сыщик, всматриваясь в лицо уголовного авторитета. Старик подошел и остановился в паре шагов от гостя. Он посмотрел внимательно в лицо и тихо сказал с каким-то удовлетворением:

– Гуров. И правда. Изменился, начальник, а глаза все те же.

– Ты меня знаешь, Миронов? – удивился сыщик. – Где это мы с тобой встречались? Ну-ка, напомни.

– А зачем поминать то, что было? – невесело усмехнулся старик. – Было и было. Ты был молодой, я был молодой. Ты честное слово дал и сдержал его. В Москве это было. Начальство на тебя, помнится, сильно зуб точило, что ты нашему брату слово даешь и держать пытаешься. А ты вон каким оказался. Удивил меня тогда, только я такой же молодой был, как и ты. Забыл быстро, а слышал про тебя, среди блатных с уважением о тебе отзывались. Не думал, что судьба сведет нас снова, я вроде и от дел-то отошел, тихо свой век доживаю. Что тебя привело, начальник?

Теперь Гуров вспомнил. Вспомнил свои первые дела, свои лейтенантские погоны и первые годы работы в МУРе. Да, он тогда старался быть принципиальным и доставлял начальству немало хлопот. Уже тогда Лев всем доказывал, что быть порядочным можно только во всем, а не выборочно в каких-то ситуациях. И не важно, по отношению к законопослушному гражданину или к уголовнику. И слова лучше не давать, если не сможешь сдержать его. А если дал его уголовнику, преступнику, то держать это слово все равно нужно и не искать оправданий, что давал его негодяю. Собственно, за все время работы в уголовном розыске мнение на этот счет у Гурова не изменилось.

– Поговорить надо, Миронов. Есть много к тебе вопросов. А чем закончится разговор, я не знаю.

– А ничем особенным он не закончится, – как-то странно дернул плечом Мирон. – Если ты решил мне дело пришить, то не успеешь, начальник. Твои дела по году расследуются, да суд потом еще несколько месяцев идет, пока все тома перечитают и всех заслушают. А мне жить осталось меньше чем полгода. Рак у меня, Гуров. Меня уже напугать чем-то трудно. Я тебя уважаю, поэтому поговорю с тобой. Садись.

Лев уселся на диван, Миронов расположился в кресле, закинув ногу на ногу. Колени у него под спортивными штанами проступали острые, как у дистрофика. А ведь они почти ровесники, подумал Гуров, а он его мысленно стариком назвал.

– Леха Тульский твой кадр? – спросил он.

– Не, не мой. Он сам по себе.